– Я знаешь как раньше курил? Выхожу из операционной – одна сестричка с меня маску снимает, другая сигарету в рот вставляет, а третья – спичку подносит. Во как курил! Три пачки в день. А потом чуть ногу не потерял, ну и бросил. В шестьдесят девятом.
– И как? – замерла Марина. – Не тянет?
Хирург помрачнел:
– Каждый день об этом думаю. Ночами снится, что курю.
Наша с Мариной терапия привела к следующим результатам – курить девушка не бросила, зато научилась анализировать свою зависимость и находить для неё оправдания, порой весьма элегантные.
– Курение в моем случае – это медитация, – заявила она год назад, прежде чем исчезнуть в очередной раз. Пропадала Марина чаще всего после того, как ей вновь удавалось на время бросить курить – она держалась иногда по целому месяцу, прежде чем зайти в ларёк и попросить пачку "Вог" и "зажигалочку". Картинки на сигаретных пачках пугали мою пациентку ампутацией, онкологическими заболеваниями и страданием: она выбирала пачку с импотенцией, если таковая имелась.
– Мне кажется, вы не хотите признаться самой себе в том, что курите. Прячете от себя эту зависимость, как подросток – от родителей. – заметил я однажды, и Марина выдала такую бурную реакцию, на которую не казалась способной. Она действительно не разрешала себе думать о том, что курит – поэтому часто выбрасывала початые сигаретные пачки вместе с зажигалками (а потом, ночами, выуживала их из помойного ведра), никогда не покупала пепельниц или портсигаров, и всегда подчёркивала в разговорах – особенно, с новыми людьми, что она, вообще-то, не курит.
Любопытно, что Марина не переносила сигаретный дым – и если рядом с ней курили, обязательно делала замечание.
Вот такая была у меня пациентка. И я заранее знал, что она скажет:
– Михаил Юрьевич, я опять!
– Ничего страшного, Марина, – отвечу я.
Но сегодня она спросила:
– А что если попробовать гипноз?
Я верю в гипноз – если это не эстрада, результаты могут быть впечатляющими. Но я честно предупредил Марину, что курение – одна из самых труднопреодолимых зависимостей. Между актами курения – теми глубокомысленными стояниями в каком-нибудь углу, с дымящейся палочкой в руке – проходит значительно меньше времени, чем у алкоголиков или обжор. Люди курят чаще, чем выпивают и объедаются. Поэтому курильщикам требуется больше сеансов, и, конечно, нужен хороший специалист. Я дал Марине телефон лучшего.
Зависимости, пристрастия, дурные привычки – человек, изначально склонный к ним, чаще всего меняет одну заразу на другую. Я верю, что Марина сможет бросить курить – но буду приятно удивлен, если она при этом не растолстеет и не начнёт выпивать.
Спорт, секс, благотворительность и любимая работа – мой рецепт остаётся неизменным, но пациенты скучнеют, лишь только я начинаю расписывать им прелести такой жизни. Чувствуют, что сам я не очень-то продвинулся на этом пути. И что у меня тоже есть дурные привычки.
… Если Модильяни от чего и зависел, так это от собственного таланта. Всё прочее лишь помогало делать жизнь выносимой – чтобы не сравнивать без конца свои картины с работами других, чтобы не жрали сомнения, чтобы Момо Утрилло не скучал в одиночестве – чем не повод? Моди и Момо – друзья навек. Другая пара – гашиш и абсент, о, эти два демона свили в душе Модильяни уютное гнёздышко. Зелёная фея и призрачный принц жили дружной, почти семейной жизнью. Это они подговаривали Моди разбивать чужие скульптуры и мазать красками чьи-то холсты потехи ради. Это они советовали раздеться перед всеми догола – и плясать с розой в зубах. Это они вечером шептали ему, что он гениален, а наутро показывали, как бездарен. Стиль его – истинный бастард. Ни к селу, ни к городу, сказала бы, наверное, Лолотта.
Весной 1909 года Моди перебрался на левый берег, в Сите Фальгьер. Новинка сезона: теперь между Монмартром и Монпарнасом ходят поезда метро. Моди по-прежнему много работает, но он по-прежнему не в моде и почти ничего не продаёт. Каждый вечер у посетителей кафе "Куполь" и "Ротонда" (её открыли в бывшей обувной лавке – какой шарман!) есть возможность купить рисунок Модильяни. Художник предлагает свои работы, что называется, "из тёплых рук" – фея и принц вьются здесь же, неподалёку. Они не оставляют Модильяни без присмотра даже на полчаса, а за полчаса можно сами знаете чего натворить.
Например, Лолотте хватило тридцати минут, чтобы разорвать отношения с Андре – и вступить в новые. Эта девушка идёт по мужским головам, как будто пересекает болото по кочкам. Новый мсье – солидный и красный, как сырая свёкла. С Лолоттой он почти не разговаривает, зато долбит её так, словно хочет туннель пробить для новой станции метро! Лолотта с сожалением вспоминает нежные теплые пальцы Андре – он долго и терпеливо гладил её, пока все лепестки не оживали, открываясь. Мсье Долбёжнику такие деликатности неведомы – он и за грудь-то её хватает, будто ощупывая, всё ли на месте, ничего не пропало? Бухгалтер, знамо дело. Зато – неженатый и, по слухам, готов связать свою жизнь с приличной девушкой. А Лолотта приличная, не какая-нибудь с бульвара! У неё и мужчин-то было, на одной руке пальцев хватит перечесть. В крайнем случае, можно добавить вторую руку. И ногу, но на этом – всё.
После ночи с бухгалтером Лолотту изнутри жжёт болью – то, что он с ней делает, какая-то жестокая гимнастика. Шлепок, переворот, шлепок, разворот. Алле-оп! Зато он не жадный, и оставляет ей утром деньги на комодике – славные купюры шуршат, как осенние листья! Оставить деньги девушке, которую всю ночь выдалбливал, как пирогу – это священный долг. Бухгалтер понимает, что одной прожить не так уж просто, тем более – в Париже.
Лолотта надеется, что он это понимает.
А если нет?..
В середине мая она посылает Андре записку – пусть придёт, или, по крайней мере, пришлёт ей с посыльным своим пальцы. Томление заполняет её снизу доверху, а от долбёжки бухгалтера никакого толку. Она, конечно, стонет, когда надо, чтобы это скорее закончилось, но бухгалтер просто какая-то ненасытная прорва. Кровать ходит ходуном, за стенкой одобрительно смеются.
Андре, получив её записку, тем же вечером приходит в новую квартирку на улице Коленкура. Рюшечки, розочки, вышитые подушечки – и среди них Лолотта. Лежит, потому что ей больно сидеть.
– Сегодня он не придёт, – говорит Лолотта. – Погладь меня, пожалуйста, а то я уже забыла, как это бывает.
Потом она просит Андре уйти, и ночью, оставшись одна среди своих розовых рюшек и вышитых картинок, горько плачет так, что от подушки начинает пахнуть мокрой курицей.
С мсье художником Лолотта не виделась так давно, что за это время он вполне мог умереть – а не только перебраться на левый берег. Лолотта, хотя в это трудно поверить, так и не была ни разу на левом берегу. Ей там делать нечего – жизнь проходит здесь, на Монмартре. Проходит, вот именно что проходит!
Лолотта хранит карандашный набросок, сделанный с неё в один из первых сеансов. Мсье Моди тот рисунок не понравился, – слишком красиво, объяснил он. Лолотта подняла смятый листок, расправила – и сохранила. Не в память о мсье художнике, а в память о себе самой. Какая она была юная, робкая и красивая. Вовсе даже не слишком.
Когда мы познакомились с моей будущей женой, она была весёлой, до краёв налитой радостью девушкой. Пригласила меня к себе в гости, где были две её подруги. Крупная блондинка с лицом, забрызганным веснушками – Юля, и миниатюрная, точёная, смуглая Вика – её хотелось аккуратно гладить кончиками пальцев, а после всего церемонно поставить на полку, как драгоценную статуэтку. Мы были тогда ещё очень юны, и полагали, что музыка всегда лучше, чем тишина – поэтому Юля включила радио, и девочки «гадали» на песнях – кому какая выпадет, и что это может значить. Я в этом развлечении не участвовал, но вспомнил, как в пятом классе соседка по парте учила меня точно так же гадать по книгам – открывать их на случайной странице и зачитывать «пророчество». Ещё тогда я подумал о том, что всё зависит не от страницы, а от того, какую книгу ты выбрал для гадания – Шекспир это, Нострадамус или Аркадий Гайдар?
Тогда мы выпили на четверых две бутылки кислого болгарского вина, и девушки, сделав музыку громче, танцевали перед диваном, на котором сидел я. Юля беззвучно подпевала в такт, и рот у неё открывался пугающе широко. Вика порозовела, у неё случайно расстегнулась пуговица на блузке: я видел кружевную полоску белья и смуглую, блестящую как у деревянной статуи, грудь. Моя будущая жена мотала головой, как рок-музыкант.
А потом Юля и Вика как-то очень быстро собрались и ушли, и я, дурак, упрашивал их остаться. Мне не давала покоя эта лазейка на блузке Вики, изводили мысли о влажных, намазанных чем-то бесстыдно красным Юлиных губах. Казалось, эти губы могут тянуться во все стороны, как резиновые… Мою будущую жену я хотел в этот вечер меньше всех, поэтому именно её и получил.
Вечером, накануне встречи с Алией, я вновь пожалел о том, что никогда больше не видел ни Юлю, ни Вику. Кажется, они уехали куда-то – в Москву, в Питер, в Париж: в те годы все легко снимались с места и уезжали. Моя жена никогда больше не упоминала об этих своих подругах, а спустя лет десять, в связи с чем-то другим – или просто так – сказала:
– Тебе нужно обязательно найти в женщине какой-нибудь дефект, только тогда она тебе нравится…
Она была отличным психологом, моя бывшая жена.
Мне важно отыскать особую примету, – не обязательно изъян, но примету, которая отличала бы женщину от других. Помню, как волновали меня в "Войне и мире" мраморные плечи Элен – их холодная, сиюящая красота ослепляла, как вспышка белого света. Эти плечи и была сама Элен.
Моя бывшая жена считалась миловидной, но была непримечательной – такие лица любят, как мне кто-то объяснил, любят визажисты: можно сходу нарисовать поверх другое лицо. Для меня это тоже стало особого рода приметой.
Что касается Алии, то она вся была сплошная примета. От тёмных, с глухим медным отблеском, волос и до розового рубчика под глазом.