Телевизор в моём доме давно понижен до звания мебели. Пульт зарос пылью, или это плесень? Обиженно крякнув, телевизор всё же включился, и я решил, что погадаю сейчас на нём, как будто это книга или музыкальное радио.
Показывали что-то местное – в студии сидела журналистка с преувеличенно-любезным, как у вышколенных продавщиц, выражением лица. Напротив неё расположился высокий мужчина в оранжевой майке, глядя на которого, я сразу понял, что где-то его видел и откуда-то знаю.
Честно говоря, подобные мысли посещают меня гораздо чаще, чем радость от осознания того, что я вижу совершенно незнакомое лицо. Как все, я люблю новых людей и новые истории – это дарит иллюзию постоянных перемен и вечной жизни.
Титры внизу экрана напомнили мне имя, а главное – профессию мужчины в оранжевой майке. Это был известный в городе йог, и когда я видел его в последний раз, лет пятнадцать тому назад, он выглядел точно так же, как сегодня.
– Скажите, это правда, что те, кто занимаются йогой, живут значительно дольше других? – с надеждой спросила журналистка.
Йог невозмутимо переспросил:
– Вы имеете в виду долгую жизнь в одном теле?
Я выключил телевизор.
Мне никогда не хотелось жить значительно дольше других.
Другое дело если значительно лучше.
… Лолотта опоздала на приём. Она будет со мной всего тридцать минут, а потом в кабинет войдёт Игорь. Среда, автомобилисты, взволнованный топот в коридоре: дежавю устойчивое, как запах в парижском метро. Я никогда не был в парижском метро, но помню, как в нём пахнет.
Сегодня Лолотта в оранжевом платье – этот цвет ей, по-моему, не идёт. В ушах какие-то слишком уж блестящие серьги.
– Вы сегодня очень красивая, – говорю я.
– Спасибо, – улыбается Лолотта. – На майские мы едем в Париж, с Ларисой и мальчиками. Надо же им Диснейленд показать, пока не выросли…
– Париж! – я рад за неё. Всегда приятно вернуться в город, где ты жил сто лет назад в другом теле.
– Вдруг я там ещё что-нибудь вспомню, – говорит Лолотта. – Хотя, знаете, я и так каждый день вспоминаю… разное. Иногда не очень приятное – мне кажется, в той жизни я была довольно-таки легкомысленной особой.
– Уверен, что не особо, – улыбаюсь я.
– Лишь бы с погодой повезло, – невпопад заявляет Лолотта. – Там очень переменчиво, а у младшего – слабое горло.
Мы встали, прощаясь, и она вдруг поцеловала меня в щёку сухими губами – так целуют нелюбимого дядюшку, который пришел на именины и подарил деньги в конверте, поэтому его так или иначе придется целовать.
– Спасибо вам большое, вы мне очень помогли. Я напишу из Парижа, хотите?
– Все хотят, чтобы им написали из Парижа.
– Кстати, тот мальчик, в коридоре, который с мамой… Я его почему-то помню. Знаю.
Скульптор Константин Бранкузи пришёл в Париж пешком, как истинный паломник. Но Модильяни любит его не только поэтому – благодаря Бранкузи он в очередной раз выбирает скульптуру. Моди оплачивает счета от дантиста, нарисовав его портрет – как другие рисуют фальшивые купюры, но это всё не то. Не настоящее. Ради денег. Он ваяет кариатид и женские головы, проводит лето в Ливорно, работая с каррарским мрамором и задыхаясь от этого. Нас убивает то, что мы умеем и любим делать лучше всего – но поначалу дарит нам жизнь и надежду.
Моди слишком часто переезжает, скульптуры разбиваются, теряются по пути из "Улья" на Монпарнасе в дом на бульваре Распай. Потом опять Монмартр, и снова Монпарнас, улица Гран Шомьер… Скульптуры и холсты пропадают, а вот зелёная фея и призрачный принц неуклонно сопровождают Модильяни во всех его парижских метаниях.
Зимой 1910 года, когда в Париже случилось то жуткое наводнение, Моди не расстаётся с феей и принцем ни на минуту – они работают втроём, и если Париж уйдет под воду, как Атлантида, в мастерской этого никто не заметит. Модильяни как будто бы ещё и мало воды – пусть парижане добираются до работы на лодках, пусть статую зуава поглотят воды Сены, пусть торговцы оплакивают размокший в погребах товар, он знай поливает скульптурные головы из садовой лейки, глядя, как переливается мокрый камень, восхищаясь живым блеском застывших глаз.
Вода уходит только весной, Париж долго приходит в себя, а Моди участвует в выставке, и вновь почти ничего не продает, и почти всё тратит.
Зато Лолотта не расходует ни франка – она становится прижимистее с каждым годом. Ключик от шкатулки всегда с ней, горячий, как её кожа. Деньги Лолотта держит в шкатулке, никаких глупостей вроде как отнести их в банк, ей и в голову не приходит. Бухгалтер-долбёжник однажды пропустил свидание, а потом и вовсе пропал. Андре уехал из Парижа.
Однажды, спустившись с холма, Лолотта встретила Модильяни, но он её не узнал, и это оказалось очень обидно. Она считала, что не очень-то изменилась, и уж точно не постарела, но Моди скользнул по ней взглядом, и уже через секунду смотрел мимо. Лолотта прижалась к холодной стене кабачка, откуда как раз выметали опилки – дневная уборка. Вот и Лолотту вымели из памяти художника, а ей казалось, он в нее влюблён…
Рядом играли ребятишки, гвозди на их каблуках стучали так, будто кто-то вбивал их в сердце Лолотты. Или заколачивал гроб с её надеждами. В груди тяжело ворочалась обида, как человек, который никак не может не уснуть.
В следующий раз Лолотта увидела мсье художника через год, у станции метро Ламарк-Коленкур. Он был с такой дамой, что Лолотта вся прямо дёрнулась от расстройства. Черноволосая, из благородных, фигура в синем платье ровная, как статуя, а нос, хоть и с горбом, но всё равно красивый – не чета лолоттиному пятачку.
Что ж, и на её скромную внешность находятся любители! Сейчас таких было двое – для удобства она звала их Чётный и Нечётный. Шесть вечеров в неделю – на Чётного с Нечётным, а по воскресеньям она ходила в церковь Сен-Винсент. Над холмом уже нависали чудовищные телеса новой базилики, ощетинившейся строительными лесами, но Лолотте было страшно даже смотреть на неё, не то, что представить, как там можно падать на колени и молиться. Её Бог жил в маленьких храмах, и сам был маленьким, уютным и всепрощающим, как добрый дедушка, грешивший в юные лета.
Нечётный любовник жил неподалёку, на улице Равиньян. Чётный приезжал к Лолотте аж с левого берега. Он тоже был художником, рассказывал про Лувр. Там есть большие комнаты с египетскими богами. Есть бог-карлик по имени Бес. Есть богиня-кошка Бастет, у которой на руке висит корзинка, и платье как будто современное, по моде. Есть львиная богиня Сехмет, – она сидит, сложив руки на коленях. Чётный рассказывал про египетские раскрашенные гробы, Лолотта забыла, как они называются, про сосуды для внутренностей и статуи бабуинов с неприличностями (на этом месте Лолотта начинала жарко хохотать, и рассказ прерывался). Она обещала и себе, и Чётному доехать до Лувра, посмотреть на эту кошку с корзинкой, и на раскрашенные египетские гробы, и на бабуинов!
… Модильяни приводил Анну в Лувр, и сразу у них было – бегство в Египет! Скарб и скарабеи, зеркала и арфы, смирные сфинксы и статуэтки из могильного габбро, лодки с гребцами, горшки и боги, боги и горшки…
Среди богов была Бастет с кошачьей головой и бог по имени Бес, и бог по имени Птах. Анна объясняла, как это смешно по-русски. Не менее смешно, чем медовый месяц в Париже без мужа.
Из Лувра они шли на другой берег, в Люксембургский сад – денег на платные стулья у них не было, так что они гуляли по дорожкам или садились прямо на траву. Какая-то пара торжественно вносила в сад свои собственные, домашние стулья – чтобы не платить за казённые. Эта пара пришла в нашу повесть из чужой – но их помнил весь Париж!
… – Ты любишь живопись, Игорь? – спросил я.
Сегодня мальчик выглядел спокойнее обычного, но вокруг него клубилось нервное облачко. Он дёрнул себя за палец – только один, на пробу, – прежде чем ответить:
– А помните, Михал Юрьевич, как вы приставали ко мне со всякими рисунками? Чтобы я вам свою семью изобразил?
Был такой эпизод, стыдно вспомнить. Обычный тест – как правило, дети справляются с ним без труда. Но Игорь – это не дети. Взял у меня листок, и намалевал чёрные каракули.
– Это образ отца, – пояснил тогда маленький мерзавец. – Исполнение оставляет желать лучшего, но суть я передал верно. Видите, как он давит на меня своей чёрной волей – даже за границы рисунка выплеснулось! Себя я даже изображать не стал – зачем, если моя сущность полностью подавлена?
Игорь глумился надо мной, но говорил при этом чистую правду.
Ему стало бы легче и лучше, разведись его мать с отцом, но этот вариант мы, конечно, не рассматривали. А жаль.
– Так почему вас заинтересовала моя жизнь в искусстве, Михал Юрьевич? – спросил Игорь, всё-таки сыграв ужасную гамму щёлкающих пальцев от первой и до последней ноты. – Сам я рисовать не умею, Господь не одарил, но чужие ухищрения ценю. Отто Дикс, Фрэнсис Бэкон, Джон Беллани.
– А Модильяни? Нравится?
– Попса для девочек, – сказал Игорь. – Плохой Пикассо. Если уж становиться художником, то таким как Ротко. У него в каждую картину можно войти, как в дом. И дверь за собой закрыть.
Игорь вздыхает так искренне, что я чувствую – он действительно хочет закрыться в одной из картин этого Ротко, кем бы тот ни был.
Он хочет закрыться от всех, но мы с его мамой упорно тянем его наружу. В люди.
Модильяни меняет квартиры с той же скоростью, что и мнения о том, кто же он всё-таки, живописец или скульптор? Бульвар Распай, Сен-Готар, Дуэ, Дельта, Гран-Шомьер – названий улиц хватит на целую адресную книгу. Вечерами, в компании феи и принца, он рисует – в свете зелёных газовых рожков, на оборотах собственных картин, так быстро, что редкие заказчики возмущаются: разве можно за столь короткое время изобразить их неповторимые лица?
Если бы Моди снизошёл до них, то объяснил бы – неповторимых лиц в природе molto poco[2]