– Игорь, ты отличный психолог. А вот я – так себе.
– Научитесь еще, – улыбнулся мальчик. – Не старый ведь.
– Мне будет тебя не хватать.
– И мне вас.
Мы неловко обнялись и похлопали друг друга по спине. Игорь уже сейчас был выше меня на голову.
Он ушёл, а я сел на его место, пока оно не остыло. Мне хотелось сохранить это тепло. Я сидел на диване, – и вдруг совершенно отчётливо увидел перед собой море.
Нежное песчаное дно сплошь покрыто аккуратными разводами, как орнаментом. Оно напоминало картофельное пюре, по которому провели вилкой – и было таким же точно мягким и тёплым. Конечно, при условии, что вы принимаете морские ванны, а не рисуете проституток в номерах.
В Ниццу Моди приехал с большой компанией – Жанна, её мать, Зборовский, Сутин, Фуджита, а также зелёная фея, призрачный принц и туберкулёз – эти тоже не пожелали остаться в Париже. Пригород Ниццы – лимонная Ментона, где в прошлом веке целыми колониями жили русские туберкулёзники. На кладбище у храма святого Михаила – ряды надгробий с кириллицей. «Спи, дорогая Оля, до светлого дня». Таким, как Оля, хватало сил только на то, чтобы добраться из ледяной России к лазурным берегам – и там уснуть навсегда.
У Моди сил хватает даже на то, чтобы разругаться с тёщей и съехать из снятого дома. И Жанна – с ним, точнее – сразу две Жанны, большая и маленькая. Стать отцом – событие для любого мужчины, но у Моди и прежде было много детей. Портреты, кариатиды, каменные головы – каждого он вынашивал и производил на свет. Эти дети с недавних пор пользуются спросом – недавно Збо продал Неттеру целую серию картин.
Известие об отцовстве – не только радость, но ещё и расходы, и ответственность, которой теперь все от него ждут. Но какой с него спрос, о какой ответственности можно говорить? В Ницце у Моди крадут документы – он этого даже не замечает. В Кань-сюр-Мер, куда они перебираются позднее, Модильяни знакомят с Ренуаром, но эта встреча ничего не значит ни для молодого художника, ни для старого. Перекрученные стволы олив в саду Ренуара напоминают Модильяни насухо выжатые простыни – так умеют только самые сильные прачки.
Лишь в конце мая 1919 года, спустя год после отъезда на Лазурный Берег, он возвращается в Париж, где ходит с Люнией в кино, или выпивает в компании Утрилло. А обе Жанны остаются в Ницце. И старшая снова беременна.
Лолотта не боялась забеременеть. Ещё в предместье у неё перед глазами торчал страшным пугалом пример бедняжки Мари-Анж, вот почему она не торопилась распечатывать ларчик. Но когда они с Андре – тогда, давно – совместными усилиями всё же сделали это, на другой же день Лолотта побежала к Сюзон. Та по мере сил избавляла девиц Монмартра от нежелательного плодоношения, и за небольшую плату выдала Лолотте рецепт чудодейственной мази. Нужно было обмакнуть в эту мазь палец, а потом засунуть его в себя так глубоко, чтобы в глазах потемнело. И обязательно повозить хорошенько – делать так следовало каждый раз за полчаса до того, как предполагалось утешить собой клиента.
– Возлюбленного! – поправила грубиянку Лолотта. Та, между прочим, предлагала провести ознакомительную операцию самостоятельно, и заодно спросила – может, Лолотта согласиться позировать нагишом для фотографа? Он недавно спрашивал, нет ли у Сюзон на примете свеженьких девушек, таких, чтобы как только что вылупились? Лолотта позировать решительно отказалась, и от пальцев Сюзон – тоже. Дома смешала ингредиенты, и сделала всё, как сказали. В глазах, действительно, потемнело, а внутри жгло, будто она курица, фаршированная перцем.
Но средство, действительно, помогало. Всё-таки Сюзон что-то понимала в этом деле, как, впрочем, и в других – она и сводничала понемногу, и картинами приторговывала. Лолотта за все эти годы ни разу не забеременела, и её это только лишь радовало – никогда не хотела детей. Она ничего другого в жизни не умела делать, кроме как радовать собой мужчин – а дети здесь только помеха. Да и не прокормить ей ребенка – самой еле хватает. Ларчик следовало пополнять ежедневно, Лолотта свято блюла его интересы.
За десять с лишним лет – ни одного сбоя, ни единой ошибки. Женские дни приходили так же регулярно, как звенели колокола базилики – едва ли не в один и тот же час.
Как вдруг однажды её личный колокол промолчал, и Лолотта заподозрила дурное. Побежала к Сюзон, а той, как нарочно, не было дома. Искала её по всему холму, и нашла только к вечеру, когда до прихода Нечётного оставалось едва ли не полчаса.
Сюзон велела лечь на диван, развести ноги.
– Похоже, на этот раз кое-кто попал в цель, – сказала она через пять минут, вытирая руки тряпкой. Очумевшей от новости Лолотте эта тряпка в пятнах напомнила о старой мастерской Модильяни – там повсюду валялись такие, в бурых, красных, чёрных разводах…
– Уберёшь? – спросила Лолотта. Сюзон сказала, что нужно немного подрастить младенчика, чтобы его можно было выскрести. Велела прийти через месяц.
Целый месяц жить с этой дрянью внутри!
Домой Лолотта вернулась в слезах, еле-еле поднялась по лестнице в свою квартирку. Думала, Нечётный ждет ее под дверью, но там никого не было, а дверь – открыта настежь.
Лолотта ринулась к своему тайнику, вытащила ларец из сундука – и он вдруг показался ей таким тяжёлым, будто бы там лежали булыжья, а не деньги. Открыла дрожащими пальцами – и выронила. (В полу будет вмятина). В ларце лежала каменюга, немного похожая на женскую голову, а денег – не было. Лолотта вцепилась пальцами себе в волосы и дёрнула со всех сил – как будто ей и без этого не больно. Как будто нужно было добавить острого, жгучего, нестерпимого…
Бедная Лолотта теперь стала ещё и просто – бедная. Всё, что ей удалось скопить за долгие годы, исчезло в миг. А ведь это были не просто деньги! В ларце хранилась память о её мужчинах, её любви, её ночах. Мсье Андре Ш., молчаливый и ненасытный бухгалтер, Чётный и Нечётный, и еще пять-десять (максимум – сорок) человек, которых она одно время хотела взять на главную роль в спектакле о собственной жизни. Без содержимого ларца не было и самой Лолотты, она исчезла вместе со своими деньгами и надеждами на скорую безбедную жизнь – а та, что рыдает на полу с глубокой вмятиной, и вырывает целые пряди рыжих волос, как сорную траву, это совсем другая женщина. И путь ей теперь один – в петлю. Вместе с младенчиком, который покамест не дорос даже до того, чтобы его можно было выскоблить. Или подвесить на собственной шейке.
Лолотта кричала так, что ей самой потом казалось – кто-то другой голосил в её квартире, на полу, рядом с бесполезным ларцом, пустым, как чрево, которое уже никогда не сможет произвести на свет милый белёный домик в деревне, лошадей, дорогие платья и фруктовый сад. Сбежались жильцы, с первого этажа поднялась консьержка, вся пузырями пошла от любопытства!
Лолотта обвиняла всех и каждого – украли, ограбили, забрали всё до последней монеточки! Хоть бы одна купюра осталась, завалилась куда-нибудь – так нет ведь, проклятый ларец был сработан на совесть, ни зазоров, ни щелей.
– Так голосит, будто ребенка потеряла, – с сочувствием сказал жилец из второго этажа.
Консьержка клялась, что наверх никто не проходил – но от неё так разило винищем, что мог бы пройти целый полк, она бы не заметила.
Зато сочувственный жилец из второго этажа опознал каменюку: он будто бы имел знакомого скульптора, и приготовил для него эту гранитную чушку, потому как она и без обработки напоминает собой женскую голову. Каменная голова лежала у него под дверью последние два дня, и теперь он хотел бы получить её обратно. Лолотта сразу поняла, что жилец врёт – но в каменюке у ней заинтересованности не было, пусть забирает.
Неужели вор считал, что Лолотта так легко обманется весом ларца, и не раскроет его? Разве есть что-то более приятное, чем сидеть над сокровищами, перебирая денежные билеты, как золочёные осенние листья? Деньги и шуршат, и пахнут точно так же, если не лучше. Но теперь шуршать было нечем.
Консьержка послала мальчишку в комиссариат, и вскоре пришел ажан – молодой, с вишнёвым румянцем. Поговорил с Лолоттой, дал совет повесить на дверь замок – лучше английский.
– Теперь-то зачем? – грустно спросила она. Как вдруг вспомнила – рисунок!
Еле дождалась, пока все ушли из комнаты, враз ставшей ненавистной со всеми её рюшечками и бантиками. Клео де Мерод высокомерно смотрела с раскрашенной фотографии. У ней-то, конечно, денег куры не клюют – а у Лолотты склевали, курочка по зёрнышку…
Ажан не уходил дольше всех, топтался на пороге, сопел. Потом спросил, можно ли ему вечером навестить мадам в частном порядке?
Лолотта согласилась. Почему бы и не навестить, если Нечётный всё равно не пришел – он теперь тратит её многолетние сбережения на какие-нибудь прекрасные и ненужные вещи, а ей необходимо успокоиться. Счастливый ажан откланялся, и Лолотта полезла проверять шляпную картонку.
Ну хотя бы с этим ей повезло – рисунок оказался на месте.
– Ты почему всё ещё здесь? – в моей двери опять торчала голова нарколога. Я закрыл кабинет и пошел за ней следом. День был жаркий, белый халат девушки просвечивал так, что смотреть приятно, жаль, что с тех пор, как мы почти перестали общаться, я забыл её имя. Кто-то забывает лица, а у меня плохая память на имена. Табличка на двери справа – врач-нарколог Мурашова А. И., врач психиатр Клеменчук Р. П. Клеменчук – это Рада, а нарколог – Анна. Вспомнил.
– Туда не смотри, все давно в ординаторской, – сказала Анна, спиной, не иначе, отследив мой взгляд.
Действительно, в ординаторской собрались, кажется, все врачи клиники, включая тех, кого я ни разу не видел раньше. Обычно меня не удостаивали приглашений, и сейчас где-то таился подвох – просто я его пока что не понял. Но торопиться мне было некуда, дома ждал разве что пустой почтовый ящик – поэтому я сел на диван с самого края, и тут же вспомнил ещё одного своего давнего пациента. В детстве пожарный чуть ли не последним вытащил его из горящего дома, и с тех пор ему нужно было обязательно сидеть поближе к выходу. В кинотеатре, автобусе, в самолете – где угодно, важно, чтобы с края. Если что – он быстро встанет и первым побежит, спасётся от землетрясения, цунами, аварии, убийц и пожара. Когда люди так дорожат своей жизнью, это хороший признак. Оправданная мания.