Потому я и могу сейчас сидеть напротив этой женщины, Белой пани, которая удивляется:
— Как вы меня нашли? Наверно, это стоило немалого труда, а? Я ведь живу здесь одна.
А я — не греша против истины — могу ответить ей:
— Мне в самом деле стоило большого труда найти вас. Но мне помогли французы.
— Какие французы?
— Те, из Середи. Которых укрывал Стокласа.
— Не может быть. Боже мой! Там еще не забыли меня? Ведь прошло столько лет! — Она задумалась, лицо осветила легкая радостная улыбка.
Мне пришлось объяснить ей, как я ее искал после поездки в Середь, посещения дома Стокласы.
Квартира у нее обставлена просто, никакой роскоши, излишеств — как в семье скромного служащего, вышедшего на пенсию.
В Середи я долго выяснял, как французов переправляли дальше в горы в те тревожные военные дни. Мне назвали несколько имен. Французы приходили в город и шли к Стокласовым, Штибраниовым, в дома Рамбоусека, Ача, Завадила — всех тех, кто, как и Стокласа, принимал их под свой кров. А отсюда их уводили группу за группой и, преодолевая препятствия и опасности, доставляли к цели. Среди тех, кто опекал французов, выделялась своей смелостью, отвагой, которая порой казалась невероятной, женщина-связная — Белая пани.
Когда она начала сопровождать французов, у нее, правда, был уже немалый опыт. Вскоре после раскола республики организация движения Сопротивления стала поручать ей одно рискованное задание за другим. Она помогала офицерам бывшей чехословацкой армии переходить границу — из чешского протектората в Словакию. Многие из тех, кто пустился тогда в опасное, полное приключений странствие из оккупированной Чехии на восток, те, кто позднее сражался с фашистами на территории Советского Союза, во Франции, в Сирии, в Англии, в Египте, никогда не узнали имени уже тогда немолодой женщины, которая ночами проводила их по тайным пограничным тропам. Но организация поручала ей и другие, более сложные задания. У нее был пропуск в пограничную зону, и это давало ей возможность ездить в протекторат. За два дня и три ночи ей надо было, заехав к родственникам в Злин, чтоб «оправдать» поездку, добраться до самой Праги, передать поручение, получить инструкции, информацию и вернуться назад. Если бы с пропуском, позволявшим передвижение лишь в пограничной зоне, ее задержали в трехстах километрах от границы, это имело бы для нее самые печальные последствия.
— Там я разучилась бояться. А в общем-то, у меня всегда было такое чувство, что женщина может позволить себе больше, чем мужчина, — у нее больше шансов проскользнуть незаметно, вывернуться. Ей проще играть роль неопытной дурочки, наивной, недалекой простушки, которая ни в чем не разбирается; неаккуратной неряхи, которая бестолково роется в сумочке и вместо пропуска протягивает квитанцию из чистки. Да и вообще, мне всегда казалось, что на женщин как-то меньше обращают внимание. Разве нет?
Выполняла она и другие задания. Переходила через словацко-венгерскую границу — первый переход с югославскими офицерами.
Первая встреча — господи, когда же это было? — с французами. Такими элегантными и галантными. Ее познакомили с ними в братиславском кафе «Блага». Был жаркий июльский — или июньский? — вечер сорок второго. Ей рассказали о них не очень много, они тоже не очень-то распространялись, а она не расспрашивала: в Сопротивлении действовало правило — чем меньше слов, тем лучше. И к тому же рядом, в протекторате, как раз в разгаре была гейдрихиада. Она поняла только, что они живут в Трнаве и, если надумают перебраться в Венгрию, ей придется им помочь. Это было все. На этом встреча и кончилась.
Увиделась она с ними лишь спустя два года, в те жаркие дни подготовки к восстанию. Ей сказали: «Поедешь в Середь, к пекарю Стокласе. Там заберешь французов, отвезешь их в Турец, передашь куда следует и вернешься за другой группой. Вот деньги и документы. На каждого удостоверение с «Аполки». Написано по-немецки. Подписи и печати в порядке. А с остальным сама справишься. Опыт у тебя ведь есть».
Она взяла деньги, просмотрела документы. «Аполка», нефтеочистительный завод «И. Г. Фарбениндустри», Братислава.
— Сколько будет этих французов? — спросила.
— Может, пять. Может, десять. Увидишь сама.
Легко сказать — «увидишь, сама справишься, опыт у тебя ведь есть». До сих пор она переводила людей только по ночам через границу — и всегда одного-двух. А тут целая группа! И ей надо провезти их из одного конца Словакии в другой! С юга на север! К тому же на поезде. Через десятки станций. Среди них несколько узловых. И всюду проверки, жандармы, патрули.
И потом французы! На каком языке они будут говорить? Сможет ли она вообще с ними договориться, понять их? Легко сказать — «сама справишься».
Она ломала голову всю дорогу до Середи. Задавала себе вопросы и пыталась ответить на них. «Немца не перепьешь», — вспомнилось ей начало старой пословицы, но тотчас же всплыла в памяти и вторая половина: «женщину не проведешь». Вот-вот, в этом все дело, она должна их перехитрить, обвести вокруг пальца. И она придумала, какую роль ей играть, — это, как ей казалось, должно было получиться.
Она пришла к Стокласовым, в их приветливый дом, пропитанный ароматом свежего хлеба с хрустящей корочкой. И увидела мастера в фартуке, белом от муки, и гостеприимную хозяйку. Увидела там и своих подопечных — любой из них годился ей в сыновья. Встревоженные, неуверенные, нетерпеливые, они то и дело задавали вопросы: что будет дальше? Как они будут пробираться дальше? Она не понимала ни слова. Ничего. «Господи, — подумала она, — и почему это я хоть немного не научилась говорить по-французски? Как я с ними справлюсь?» И она решила попробовать тот вариант, что придумала по дороге.
— Умеет кто-нибудь из вас, ребята, говорить по-немецки? — спросила она.
Они все ответили утвердительно. Она «проэкзаменовала» их.
Да, после первых же слов станет ясно: каждый из них кто угодно, только не немец.
— Ну, что ж, — сказала она им, — с таким немецким мы далеко не уедем. Сделаем иначе: по-немецки все время буду говорить только я, а вы будете иногда отвечать: «ja, ja, nein, nein»[8]. И держитесь около меня, как цыплята около клуши. Встретимся мы на вокзале, там я раздам вам билеты. Усядетесь в вагоне, ничего не говорите. В Леопольдове сделаем пересадку. Все время следите за мной, когда будем делать пересадку, не отставайте.
Под утро они друг за другом выскользнули из дома Стокласы. Железнодорожный вокзал, касса, билеты, поезд. Вагон трясет — старый поезд, местная железнодорожная ветка. Ее французы расселись по вагону. Идет проводник. Пробил компостером билеты. Леопольдов. Пересадка. На станции полно жандармов. Она чувствовала, что обливается потом, ее трясло. Только без паники! Не сдаваться! Глубокий вдох. И она заговорила по-немецки. Без передышки, не переставая. Громко. Не слишком громко, но и не слишком тихо, чтобы это не бросалось в глаза. Так, чтобы каждый слышал, что это говорит немка и что говорит она по-немецки. А ее французы кивали и реагировали: «Ja, ja, nein, nein». Она что-то показывала им, рассказывала с серьезным видом, расспрашивала их. За окнами мелькали горы, реки, города, деревни. Горы становились все выше.
— Видите? — спрашивала она их. И они в ответ: «Ja, ja, nein, nein».
Опять пересадка. Опять жандармы. Она чувствовала, что ей вот-вот станет дурно… Еда у них была с собой, скромная, правда, но все же была. Чтобы не рыскать на станциях. Тренчин, Жилина, крупная узловая станция. Масса жандармов; проверка за проверкой. Ну и безумная же это была идея с этим немецким. Правда, безумцам, видимо, везет. Вот уже и Врутки. Мартин. Станция. Паровозы. Вагоны. Поезда. Они вышли. Да, уж коли повезет, так до конца.
— Белая пани? — подошел к ней какой-то человек.
— Белая пани, — повторила она пароль.
— Ступайте за мной.
Она пошла следом, окруженная своими французами.
Размахивая руками, опять сыпала по-немецки, а ее подопечные только: «Jaja, neinnein».
Люди поглядывали на них косо; те, что посмелее, ухмыляясь, с нескрываемым презрением плевались: «Швабы!»
«Пожалуй, тут лучше помолчать, чем болтать по-немецки», — сообразила она и умолкла.
Выйдя за город, они дошли до дома лесника, и вот тогда она не выдержала. Подломились колени, на лбу выступил пот, ее всю затрясло.
— Мама, — обступили ее французы, — мама… — Они что-то говорили ей, но она их не понимала. А потом один поцеловал ей руку.
— Когда приедете в следующий раз, — сказал ей человек, встречавший их на станции, — то лучше поосторожней со своим немецким. Здесь вам не Середь и не Трнава. У нас в Мартине вы с этим немецким, чего доброго, можете и схлопотать. Хоть вы и женщина.
Этот человек сказал именно так, как и должен был сказать житель Мартина — патриот своего города. Центра словацкой национальной, политической и культурной жизни, центра общенациональных культурных учреждений; кандидата в столицы Словакии. Города, где была провозглашена Мартинская декларация, выразившая волю словацкого народа жить в едином государстве с чешским народом. А в последнее время в окрестностях Мартина возникли очаги вооруженного сопротивления фашизму, ибо именно здесь, в прилегающих к городу горах, нашли убежище советские люди, бежавшие из немецких концентрационных лагерей. Тут скрывалось немало подпольщиков. Тут произошли первые встречи руководителей Сопротивления с представителями армии. И именно здесь стали формироваться первые зародыши будущего вооруженного выступления против режима. Потому-то французов и везли не куда-нибудь, а сюда. В Турец. В его сердце — в Мартин.
Поэтому и должен был прозвучать тот вопрос, который задал ей этот человек:
— А вы, собственно, кто? Немка? Или словачка?
— То есть как это? Кем же я могу быть?
— Вы говорите как настоящая швабка.
— Я с малых лет жила в Вене.
— Выходит, немка?
— Да нет же, словачка. Была там на заработках.