— Ступай в Кантор, Мило, пока за тобой не пришли. Не то завтра может быть уже поздно.
На сей раз мать не сказала ничего. Только заплакала.
В тот день — как по заказу — приехал из Братиславы брат, он там служил. И привез прекрасный подарок — разобранную винтовку. И рулон карт. Сущий клад. Оружие, значит, есть. Они возьмут винтовку. И карты. И уйдут втроем потихоньку, чтобы никто не догадался. Он, Йожо Медведь, да еще Дюро Дюрик. За ними придет Пало Грегор, солдат-дезертир из их деревни, сейчас он в Канторе. Они соберутся будто бы в лес на неделю, возьмут кое-что из еды. Надо только поосторожней, чтобы старый Олдгофер ничего не пронюхал. Лес-то он знает как никто — недаром лесник.
Все прошло как надо. Пришел Грегор, они спрятали под пальто винтовку, карты, а когда потихоньку выбрались за деревню, то вне себя от радости и волнения, не удержались, вытащили винтовку, зарядили полную обойму — и по лесу весело разнеслись выстрелы: это они прощались со старой жизнью и приветствовали новую. Эхо пролетело над лесом, испуганно раскричались сойки.
До места добрались еще засветло.
Перед ними простиралась большая поляна, Мило бывал тут и прежде. Но сейчас она стала совсем иной: партизаны, лошади, срубы, у самого леса костры. Когда стемнело, они подсели к огню. Поленья трещали, разлетались искры. Откуда-то доносилась песня. Из котла вкусно пахло.
Именно о такой жизни он и мечтал, потому-то и было ему не до сна. Свобода! Он теперь как Яношик![9] Отнимать у богатых, давать бедным. Вот это жизнь!
На темном небе сверкали звезды.
— Эй, новенький! Гамза или как там тебя? Ступай за мной!
— Ну, браток, это или очень хорошо, или очень плохо, — обронил рябой партизан, сидевший с ними у костра.
Мило, то и дело спотыкаясь, пошел вверх по склону за какой-то тенью. Они подошли к избушке, приоткрыли дверь — внутри светло, полно людей. Незнакомые лица.
— Вот он, тот, что карты принес, — подтолкнула его «тень».
Светловолосый великан смерил его взглядом.
Что-то сказал. Мило не понял его.
— Он спрашивает, — перевели ему, — откуда у тебя эти карты.
— Карты? Карты от брата. Из Братиславы. Он солдат, служит там при картографическом управлении. Привез их для вас. И винтовку.
— Молодец, — хлопнул его по плечу светловолосый. — Передай спасибо.
Ему пожал руку еще один, который только пробормотал что-то непонятное, а потом смуглый словак. Его-то, слава богу, Мило понял.
— Назад сам дойдешь, — сказал тот, что привел его сюда.
— Дойду, скажи только, кто эти люди?
— Первый? Величко.
— Величко?
— А что?
— Ну а второй?
— Это француз.
— Француз? Что, тут и французы есть?
— А почему бы нет?
— Ну а последний?
— Так ведь это Жингор. Ну иди, ты ж, наверно, слышал: много будешь знать — скоро состаришься.
У парня голова пошла кругом. Он примчался к костру и на радостях перепрыгнул через него.
— Как Яношик, — воскликнул он счастливо.
— Прыгай, прыгай, — засмеялся рябой, — завтра Грушка покажет тебе Яношика!
Мило рассказал, что и как.
— Ишь, высоко ты залетел! — воскликнул рябой. — Знаешь, кто такой Величко? Он здесь главнее всех. Главнее нет. Он командует всем и всеми. Он недавно спрыгнул с парашютом. Их было одиннадцать. Вместо Турца их сбросили в Липтове. И знаешь как? Комиссара на звонницу костела, разведчик приземлился на крыше, а медсестра угодила в ручей. А когда потом стали над ними подшучивать, Величко махнул рукой и знаешь что сказал? Если, мол, другие могут приземляться в Сляче перед гостиницей «Гранд», почему нам нельзя на костел? Хорош, а?
— Ну а француз?
— Француз, чтоб его, язык сломаешь, да не запомнишь, как зовут, — пытался вспомнить рябой, — он, представляешь, сбежал из немецкого лагеря, говорят, лег в ящик, ящик заколотили, так и вынесли за ворота, а потом он сразу и удрал. Вот это мужик, а?
— Но ведь он там был не один! Он еще с кем-то говорил по-ихнему!
— Ну да. Их несколько человек пришло. И каждый день приходят новые.
— Из Франции?
— Малец! Подумай, прежде чем говорить. Из какой Франции? Францию-то ведь уже освободили. Из Венгрии идут, из Венгрии. Это пленные. Из лагерей бегут. Их переводят через границу и везут на поезде до Мартина. А там прямо к Фриммелу.
— К леснику?
— Ну да. У него их приводят в порядок — и к нам.
— А как вы с ними разговариваете? По-ихнему?
— Откуда нам знать по-французски? На пальцах объясняемся, — прыснул рябой. — Со смеху лопнешь. Но когда очень приспичит, есть тут один профессор с ними, Ершов его зовут, так вот он говорит по-ихнему, и по-нашему, как по-русски. Да сам увидишь.
Рябой — плут, каких поискать, вечный студент, был из тех, кто ради красного словца не пожалеет и отца. Рассказал и о том, как Величко встретил французов. Он будто бы долго, ничего не говоря, разглядывал их городскую одежду, а потом недоверчиво проговорил: «На вид вы как буржуи». С минуту стояла тишина. Никто не произнес ни слова. Потом он добавил: «Но физиономии у вас симпатичные. Что ж, оставайтесь». И зачислили их в словацкую часть. Но французам это было против шерсти. Особенно их командиру. Он доказывал, что они только первая группа, авангард. Остальные в пути или вот-вот тронутся в путь. Их, мол, будет много, хватит на целое подразделение. И настоял на своем. А Величко разозлился: «Ораторствует как Наполеон! Но тот был против нас. А этот с нами. Ну ладно, пусть будет по-вашему. Отведите ему приличный кусок горы, чтоб они там могли устроиться».
— А Жингор, который был там с ними? Это правда, что его резали в Братиславе, а в больнице в это время были немцы?
— Ну да. И не просто были там, а еще и ассистировали профессору, подавали инструменты и зашивали потом. Ну не смех? Немцы оперируют партизана! Да знай они, кто у них под ножом! Досталось бы ему на орехи! А с ним и тому профессору, как его фамилия? Кох, да, точно, Кох. Ну, на сегодня хватит, пора спать! Завтра вас ждет Грушка!
Новому партизану в ту ночь снились удивительные сны. Столько всяких событий, столько людей, столько нового! Разве мог он подумать, что командир пожмет ему руку, похлопает его по плечу. И этот француз! Да, ведь ему придется жить с французами. Он в жизни еще не видел француза. Только немца. Старого Олдгофера. А здорово они его сегодня обвели вокруг пальца! Он и не догадался, что они смотали удочки — и к партизанам. Здорово все вышло. Ловко они это устроили! Как ни в чем не бывало, будто бы на неделю в лес отправились, а сами за деревней от радости выстрелили из винтовочки и поминай как звали.
А утром Грушка, старый солдат, показал новичкам, почем фунт лиха.
— Стройся! Смирно! Равняйсь! Налево, направо! Ложись! Это «ложись»? Упасть как подкошенный — вот что такое «ложись»! Встать! Это «встать»? Встаете как сони. По-пластунски вперед! Короткими перебежками вперед! Это перебежки? Пока вы так «перебежите», немцы сделают из вас решето. Встать! Ложись! Я вас научу! Я вам покажу! Доложить! Эй, вы! Громче! Потихоньку шепчут только в костеле!
Утреннюю свежесть сменила жара, солнце поднялось высоко и припекало вовсю; пот лил ручьем, рубашка прилипала к спине. Это вот и есть партизанская жизнь? Кто ее так представлял? Может, только один Грушка, командир взвода, ишь опять кричит:
— Прекратить разговоры! Ложись! Встать! Доложить! Эй, новенький! Ко мне!
— Гамза!
— Лесоруб?
— Лесоруб.
— Видишь лес? Опушку справа? Тех штатских?
— Вижу!
— Явишься к ним, доложишь. Поможешь им рубить лес. Повтори приказ.
— Явиться к тем штатским и помочь им рубить лес!
— Бегом!
Штатские оказались французами. Им выделили участок леса, как велел командир, и они должны были его вырубить. А потом обтесать бревна, напилить досок, наготовить балок, построить срубы, навесы, укрытия, землянки. Уже издали было видно, что эта работа им не по плечу. Как они держали топоры! А ведь надо держать ухо востро, когда лес валят.
— Ну-ка отойдите, ребята. Лучше подальше! — сказал Мило, которому такая работа была не по сердцу.
Он поплевал на ладони — и застучал топор, запела пила, затюкали клинья и деревянные молотки, заскрипели лущильники. Он рубил деревья, пилил, колол, ошкуривал вовсю. Он им покажет! Этим французам!
Они обступили его и разглядывали это маленькое диво. Ему было приятно, он это сознавал. Ну и что! Пускай поглядят, как рубят лес словаки.
— Браво! — упала на него тень.
Мило поднял голову. Француз. Командир.
Мило даже покраснел.
Командир что-то сказал.
«Если б я понимал тебя», — подумал Мило, сдвинув шляпу на затылок. И тут же заметил в руках у француза карту. Его карту. Мило, просияв, показал на нее:
— Карта. Это я принес. От брата из Братиславы.
По глазам командира было ясно, что он вспомнил тот вечер.
— А-а! Браво! — и снова похлопал парнишку по плечу.
— Ну как там у французов? — спросил вечером рябой, подкидывая хворосту в костер. — Я вижу, ты занялся своим делом.
— Я будто и не в партизанах, а на работе в лесу.
— Не бойся, Грушка тебе устроит разминку!
Так и было. По утрам его дрессировал Грушка, гоняя взвод до изнеможения, а потом Мило шел помогать французам. Их становилось все больше, они приходили каждый день. И сразу брались за работу. Как умели. Будет крыша над головой. Скоро.
Командир приходил по нескольку раз на дню. Никогда не обходил их стороной. Стройный. Подтянутый. С высоко поднятой головой. Серьезный, озабоченный, что совсем и не шло ему. А как-то раз появился вместе с Величко и Жингором. И с тем переводчиком.
— Это ты принес карты? — обступили они молодого лесоруба.
Мило вонзил топор в бревно, выпрямился, тыльной стороной ладони вытер пот со лба.
— Я.
— Лейтенант вон говорит, — Величко показал на француза, — что ты тут молодцом. Продолжай и дальше в том же духе!
Его даже в жар бросило от этой похвалы. Сколько раз за эти дни Мило говорил себе: ну, за этим-то сюда незачем было идти! Валить пихты, тесать балки, строить срубы. Я-то думал задать немцам жару! А когда тут еще выстрелишь? Винтовка ведь у меня есть! И другие так же говорят: торчим тут, жилье строим, Грушка заставляет нас падать на землю, учит разбирать пулемет, вот и все.