Но теперь эти мысли вылетели из головы — от радости. Мило так заработал топором, что весь вспотел.
Когда он поднял голову, троица уже уходила. Через вырубку в сторону поляны. Три командира. Словак, русский, француз. Надо торопиться.
Вечером у костра он похвастался, как к нему подходили три командира.
— Очень мне любопытно, — расфилософствовался по своему обычаю рябой, — как эти трое находят выход из такого положения. Представьте только: здесь уже есть словацкий партизанский отряд и им командует словацкий офицер. Потом спрыгивают с неба советские парашютисты, причем они и понятия не имеют, что партизаны здесь уже есть и что командует ими словацкий офицер. Отряды объединяются. Ну и в довершение всего появляется еще французский лейтенант, которому и не снилось, что здесь он встретится с двумя офицерами в одной части.
— Ну и ахинею ты несешь, рябой. Чушь, да и только. У тебя не все дома, — оборвал его Пало Грегор. — Мы за здравие, а ты — за упокой. Ну кто сегодня думает о том, кто будет первым — тот или этот? Кто будет командовать? Сейчас дело не в этом, а в том, что для всех самое главное. А главное — это огромная беда, это война. Мы все от нее страдаем. Посмотри вон — русские, сколько им горя, беды принес этот убийца! А французов как этот урод унизил! А с нами что вытворяет этот ирод! И мы сейчас должны объединиться против него все, как один. Неважно, кто из нас какой. Главное — свернуть ему шею, переломать кости, нарезать ремней из шкуры на спине, схватить за глотку и душить, лупить его, колошматить, пока дух не выпустит. Ясно? И если меня что интересует, так только одно — когда мы примемся за дело. Погляди вокруг. Здесь каждый хочет взрывать мосты, убивать немцев, раздобыть себе оружие, а не торчать тут, дожидаясь неизвестно чего; не знаю, ей-богу, не знаю, как нас тут удержат. Да, по правде, и не понимаю зачем. Ведь каждый потерянный день означает, что Гитлер продолжает истреблять народы, а у нас заправляет это свиное рыло, наш «президент». И вот это, скажу я тебе, меня волнует. Так что оставь свои глупости при себе, рябой, и не заботься о командирах. Они сами разберутся.
И впрямь разобрались. И приняли решение.
Из советских пленных, которые бежали из Германии, из советских парашютистов и из добровольцев образовать 1-ю партизанскую бригаду имени генерала Штефаника. В ней будут две роты, диверсионная и минерская группы, разведка, штабная рота, вспомогательные подразделения — на две трети из словаков. Во главе их будут офицеры Советской Армии — Черногоров, Лях, Попов, Сурков, Высоцкий, Солошенко и другие. И в эту бригаду решено было включить французов. «Соединение французских бойцов» — как они сами решили назвать свою часть.
Из словаков, оставшихся под командованием Жингора, образовать 2-ю партизанскую бригаду имени генерала Штефаника, пополнив ее новыми бойцами.
А командиры?
Первой бригады? Конечно же, Величко, Петр Алексеевич. Родился в 1911 году в Талды-Кургане Алма-Атинской области, в Казахстане, в семье учителя. Выпускник экономического института; учился в танковом училище в Ульяновске, закончил его в звании лейтенанта; после нападения гитлеровцев — слушатель ускоренных курсов для офицеров десантных войск. Потом бои под Москвой; на этом направлении Величко воевал весь 1942 год в звании гвардии старшего лейтенанта; в начале 1943 года — командир диверсионной группы, сброшенной на Украине, через полтора года опять Москва. За боевые заслуги награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны I степени, Красной Звезды. Летом 1944 года его откомандировали в Украинский штаб партизанского движения; 26 июля на самолете СИ-47 он вылетел в Словакию в качестве командира организационно-разведывательной группы из одиннадцати человек.
Ну а командир французского соединения?
Разумеется, лейтенант де Ланнурьен; родился в 1915 году в Сен-Серване, в старой бретонской семье; отец — пехотный генерал, был тяжело ранен на германском фронте в первую мировую войну, удостоен высоких наград, в том числе самой высшей — Военного Креста. У лейтенанта де Ланнурьена четыре брата; в 1936 году он окончил знаменитую военную академию в Сен-Сире, потом учился в военной школе в Сомюре, специализация — кавалерия; в период мобилизации 1939 года — младший лейтенант 5-го кавалерийского полка, того, с которым он ушел на фронт, участвовал в боях на севере Франции, в Арденнах и на Сомме; отступление к Сен-Валери, где со всей своей частью попал в плен и оказался в концлагере Виденау.
А командир 2-й бригады?
Конечно, Жингор, словак; поэтому не было нужды его представлять.
— Что и говорить, толково порешили, — рассудил вечером рябой, — дельно все поделили, молодцы.
— Кончай ты свой треп, — прикрикнул на него Пало Грегор. — Сразу видать, что не служил ты в армии. Солдаты такие вещи не обсуждают. Никогда. Как решено, так и будет! Ты слишком долго учился, рябой, вот и заучился. Злой у тебя язык и длинный. К тому же без костей, — вздохнул Пало.
— В самом деле, поговорим о другом, — поддакнул рябой.
— Кончай, рябой! Завтра вам Грушка задаст перца!
А Грушка не задал. Не было ни построения, ни учения. И пулемет с ними не разбирал. И не кричал из-за нитки, обнаруженной в затворе винтовки: «Что это здесь за тряпки? И из этого вы хотите стрелять в немцев?»
Потому что с самого раннего утра им приказали спуститься в Склабиню и принести оттуда ящики с гранатами, которые им привезли солдаты издалека, из Оремова Лаза. Потом снова спуститься за винтовками и пулеметами, которые привезли солдаты из Попрада. И за бельем — из Свита пришел целый вагон. Так что в этот день было весело. И работы столько, что Мило даже не успел забежать к родным. Ведь мама была родом из Склабини, и здесь жил крестный Мило дядя Павлович.
А потом и вовсе пошло веселье. Им приказали прочесать лес, искать парашюты и грузы, сброшенные советскими летчиками. И то ли случайно, то ли потому, что Мило и прежде уже знал французов, его определили к ним. Они вместе карабкались по крутым склонам, куда лишь олени взбираются, продирались сквозь заросли в кустарнике и лесу, пробирались через провалы и ущелья; исцарапанные и мокрые от пота и родниковой воды, которой утолили жажду, но счастливые, оттого что тащили такой ценный груз.
А вечером наступило самое большое веселье. Они пошли готовить костры. Должен был прилететь десант. Они наносили хвои и сучьев и зажгли костры в форме русской буквы Г. Костры горели ярким пламенем, а партизаны лежали около них и смотрели на темное небо, усеянное звездами. Был август, и падали звезды. Они летели по небу и пропадали во тьме, как камни, оставляя за собой сверкающие, мерцающие хвосты. Если звезда летела очень долго или хвост был слишком яркий, Мило слышал вокруг вздохи. «Ах», — восклицали словаки. «Ох», — вздыхали русские. «О-о», — восхищались этим маленьким чудом французы. «Надо что-нибудь загадать, когда полетит следующая, — подумал Мило. — Мы победим! Победим! — повторял он, когда небо снова рассек длинный хвост. — Победим!»
В ту ночь, к их удивлению, десант не прилетел. Утром они получили неожиданный приказ — совершить налет на лесопилку в Туранах. «Vereinigte Holzindustrie», как она называлась, поставляла лесоматериалы для рейха, распоряжались на ней немцы, и они делали все, чтобы ликвидировать «партизанский сброд, бандитов» — так они доносили начальству. Они контролировали весь Турец, следили за всем, посылали агентов, гардистов — даже из Поважья — и словацких немцев — даже из Штявницы. Ходили по деревням и селам, выведывали, вынюхивали, в корчмах пытались подпаивать людей, чтобы разузнать, что к чему; подкупали людей, чтобы те доносили; не один из них пытался одурачить партизан, выдавая себя за «своего». Первого такого отправили на тот свет уже в июне. Сейчас, в начале августа, гестаповца Вайса пришлось послать не к богу, а к дьяволу — прямо во время встречи на гумне в Прибовцах, куда его заманили. А теперь удар был направлен прямо на гнездо гестаповцев и их главу, директора и начальника или начальника и директора, изверга Ахбергера. Молодой Гамза знал эту лесопилку, ему не раз доводилось возить туда лес. И может, именно поэтому и случилось такое, чему он никак не мог поверить, — его включили в отряд, который шел в Тураны.
Едва стемнело, они тронулись в путь. Подошли к Вагу и переправились на лодках, но тут ему приказали остаться. Какое разочарование! Он не пойдет со всеми! Будет тут еще с двумя на страже! Но приказ есть приказ. Сторожить так сторожить. Ждали они, впрочем, совсем недолго. Несколько выстрелов, еле слышных издалека, еще какие-то звуки — возможно, крики, потом послышался топот, все ближе и ближе, и вот наши уже здесь. Попрыгали в лодки. «Греби!» Мило приналег на весла. Он переплыл Ваг еще раз, и в это время тот, чужой берег стал оживать. Тьму рассекали конусы света, вдали слышались крики, лай собак, но партизаны уже спешно уходили во тьме, их укрыл верный друг — лес. Там они сбросили мешки с плеч. «Ну как?» — нетерпеливо спрашивали тех, кто участвовал в операции. «Всех послали на тот свет! И Ахбергера. Попался он нам. А тут вот маленький сюрприз», — показали они на мешки. Чиркнули спичкой. Открыли мешки. Водка. Немецкая. Табак словацкий. Ого! Пачки, свертки! Бумажки зеленые и коричневые, всякие. Деньги! Бумажки со столькими нулями! Мило аж глаза раскрыл от изумления, таких он еще не видел.
Ночью он спал беспокойно: то ему снился Ахбергер, то он преследовал гестаповцев, охранял лодку, носил медики; вот и получилось, что он, ранняя пташка, проспал.
— Эй, соня! — тряс его рябой. — Вставай! Знаешь, сколько вы взяли в этой туранской кассе? Два миллиона! Теперь заживем!
Мило полдня ходил как во сне: он — один из героев дня. Он хотел было сбегать вниз, в Склабиню, к крестному, и похвалиться. Но ему не разрешили. Потому что уже готовилось это — расстрел двоих осужденных. И после обеда было приказано построиться всем, кто был в Канторе.
Когда партизаны построились, им сообщили, что эти двое, которых недавно приняли, — сказали, что они-де чехи из протектората, а в Словакию пришли, чтобы бороться против немцев. Помощник повара застал их в тот момент, когда