— Ну, отметили они тебя, — похвалил его отец, когда вечером Владо рассказал обо всем, — хорошие они ребята. Да, а кстати, как будет по-французски «смирно», «направо»? Ну-ка, попробуй!
Владо повторил все, чему научился.
— Garde à vous! Alignement! À droite, droite…
— Здорово, Владко, и впрямь здорово, — одобрительно сказал отец, — учись знай? Правду говорит пословица: сколько языков знаешь, столько раз ты человек. Мне-то учиться не довелось.
На следующий день на гумно прибежали русские партизаны. Они совсем запыхались, бегом взбираясь на берег ручья.
— Французы! — кричали они. — Слушайте! Париж ваш освободили! Радистка Надя это слышала! Своими ушами!
Но французы не понимали.
— Париж! Frei![12] Свободен! Понимаешь?
Но французы и теперь не поняли. Пришлось послать за переводчиком. Он прибежал, придерживая очки. Он уже знал эту весть, слышал сам и выпалил им все одним духом.
У каждого народа свой, присущий лишь ему способ выражения самых искренних чувств и самых сложных глубин его сути, это как бы инструмент, настроенный в гармонии с его душой.
И то, что в тот день творилось в Склабине, село и его гости видели впервые.
Французы, улыбаясь до ушей, ликовали, кричали, обнимались, хлопали друг друга по спине, а когда наобнимались досыта, принялись обнимать сельчан, русских и всех, кто сюда прибежал.
— Мама! — целовали они Кучмову. — Париж! Париж!
— Господи! Надо скорей что-то приготовить! — воскликнула мама.
Она побежала на кухню замесить тесто на пироги. Как-то раз она испекла пироги с повидлом, так французы прямо пальчики облизали. А сейчас? У них такое торжество! Как тут не угостить!
На гумне у Кучмовых стало черно от людей. Они хлопали французов по плечу, поздравляли, кричали и замолчали, только когда явился старый лесник Зурьянь. В первую мировую войну он воевал где-то вместе с французами, запомнил несколько слов и выучил «Марсельезу». И жену научил, а теперь они пришли спеть ее гостям, окаменевшим от изумления. Французы стояли неподвижно, безмолвные. Но потом присоединились к леснику и его жене, песня взметнулась мощно и уверенно, у людей запершило в горле, заблестели глаза. Тут, на краю света, высоко в горах, в забытой богом долине, звучал французский гимн!
Их гордость. Их честь. Их символ.
Кто знает, как долго стояли бы они там, если б не сосед Кучмовых. Он был известный пьянчуга и не гнушался ничем, что можно было пить. Сейчас у него была причина праздновать: ведь Париж — это Париж, а не просто какой-то город, и раз его освободили — это причина осушить стаканчик-другой.
— Отчего бы нам не выпить, все мы свои люди, — размахивал он руками, непременно желая поцеловаться с каждым.
В соседнем доме поставили на окно приемник. Передавали какие-то румбы, и гумно в одну минуту превратилось в танцплощадку. Вошедшие в раж зрители, почти половина жителей с верхнего конца, азартно подбадривали танцоров, восхищаясь их искусством, а те усердно кропили потом гумно Кучмы. Топали солдатские ботинки французов, щелкали каблуки русских сапог, хлопали ладони по голенищам словацких сапог. Только пыль столбом! Танец еще больше сплотил словаков, русских и французов.
В этот момент привели высокого стройного человека, и французы окружили его. Обступили его и русские, радостно пожимая ему руку.
Это был он! Французский командир. Тот самый главный командир, которого Владо до сих пор еще не видал. О нем говорили, что он всегда серьезен и будто бы ни разу не засмеялся. А теперь! Не было человека веселее его. Он танцевал без устали — то с Анной, медсестрой из бригады Величко, то с соседками. А смеялся как!
Из кухни выбежала мама, раскрасневшаяся у печки, стала угощать пирогами, командиру поднесла треугольный (он немного подгорел), а тот целовал ей руку.
— Словно графине! Ей-ей, как графине, — смеялся отец.
Но это были последние часы, последние минуты, когда Владо видел французов. Приказ пришел неожиданно, как часто бывает на войне. И не успели хозяева оглянуться, как французы словно испарились. Не успели хозяева ни испечь в дорогу, ни проститься с ними как следует. Они мигом забрались в машины пивоваренного завода, присланные за ними, и исчезли, остался только столб пыли.
За ними помчались и другие.
— На Стречно! — кричали они.
Сельчане еще и не опомнились, а деревня опустела, стихла. Мужчины, кто мог держать оружие, все ушли с партизанами. Пятерых мобилизовали в армию. Нигде никого.
Запаздывала жатва. Ну кому теперь, когда началось настоящее светопреставление, могло прийти на ум жать, вязать снопы, свозить их с поля. Рабочих рук не хватало, а они были нужны всюду. В караульный отряд. В хозяйственный взвод. В резервный отряд бригады, который остался тут один. А еще в патрули для военного суда, который судил здесь квислингов, фашистов, эсэсовцев, гардистов и прочую нечисть.
И было тихо. Лишь время от времени, под вечер, раздавались выстрелы где-то на опушке леса. Вершилось возмездие.
Но французы вернулись. Похудевшие, невыспавшиеся, бледные, грязные, заросшие, усталые.
— Что с вами стало? — спрашивали их Кучмовы. Они словно поняли: пальцем показывали, как нажимают курки винтовок, «бум-бум-бум, тра-та-та» — говорили.
И, положив лицо на ладонь — так показывают детям, что надо спать, — дали понять, что друзья спят. Господи!
— А Рене? — теребил их за рукава Владо.
— Рене? — Они отворачивались в сторону, чтоб не смотреть в его взволнованное лицо.
— Рене! Где Рене? Где вы его оставили?
Но ответа он так и не получил. Тогда, в той спешке, их ушло шестнадцать. Вернулись шестеро. Только шестеро. Ох, эта война! Эта проклятая война!
Они собирались уходить. Навсегда. Владо помогал им укладывать вещи. Они положили в рюкзаки и кое-что из еды, что успела приготовить мама. Прощаясь, каждый погладил парнишку по волосам, с отцом они обнялись, маму расцеловали. А тот, который тогда подавился от смеха, слушая, как Владо пытался говорить по-французски, встал по стойке «смирно» и скомандовал:
— Garde à vous! Alignement! À droite, droite…
Владо тихо, без улыбки закончил:
— À gauche, gauche! Repos!
— Прощайте, солдаты!
— Прощайте, друзья!
Наступили черные дни. Немцы ввалились в Турец. Через Врутки. Через Прекопу. Они были уже в Мартине. Военный суд из Склабини эвакуировали. Величко прислал связного за председателем революционного национального комитета Майерчиком, который тогда вывесил флаг и провозгласил республику. Предлагал ему защиту от мести фашистов. Но связной на тарахтящем мотоцикле отбыл с пустой коляской.
Склабиня попрятала вещи в сундуки, замуровала их под пол, закопала на гумнах, выгнала скот и свиней в горы и переселилась в леса.
Немцы вступили в пустую деревню. Осмотрели улицы. Обыскали дома, кое-что разграбили. И ушли. Забросали леса листовками — обещали безопасность, призывали вернуться по домам.
Нелегко было решиться. На полях перезревал урожай, вокруг жевал жвачку скот, внизу в деревне приходило в запустение хозяйство, дома, а они сидели тут под открытым небом сложив руки.
Женщины. Дети. Старики. И мужики, которые не ушли сражаться. Что дальше? Что делать? С гор спустились первые семьи. Ничего страшного не произошло. Спустились еще несколько семей. Опять ничего. Тогда вернулись почти все.
И вот теперь появились мотоциклы, машины, железные каски. С немцами пришли гардисты. Расползлись по селу. Дом, где размещался штаб, перевернули вверх дном, от пола до крыши. И ушли.
А через три дня возвратились снова. И надо же было случиться такому — перед Склабинским Подзамком они наткнулись на партизанский дозор, партизаны их слегка потрепали. Одного убили, второго ранили, третьего взяли в плен.
Тут и пришла беда. Такая, что хуже быть не могло. Немцам послали подкрепление. Вместе с гардистами их было не меньше двухсот, они бросились на Подзамок. Разъяренные, увешанные автоматами и гранатами. Подняли стрельбу. Но было уже поздно — наступила ночь. В бессильной злости немцы расправились с тремя невинными людьми. Лишь за то, что они не могли ответить, где партизаны, их застрелили прямо на месте.
Ночью кто мог ушел из Подзамка. А Склабиня утром проснулась — и начался судный день: окруженная со всех сторон, всюду патрули, броневики, пулеметы, лай собак. Со стороны Подзамка доносился гром — словно гроза шла, к небу вздымались облака дыма и пламени. Содом и Гоморра.
Немцы ничего не забыли. Отнюдь.
И потом — разве не угрожали они в листовках, которые разбрасывали по лесам, что больше не намерены бездеятельно наблюдать за «бандитским» движением и за каждую враждебную акцию отплатят сторицей?
«Мы предостерегаем вас, чтобы вы не допускали кровавых действий! Воспрепятствуйте в этом и чужим, пришлым — чешским, русским и еврейским бандам.
Учтите, что мы отплатим за все по принципу: око за око, зуб за зуб!»
Склабиня была не обычная деревня, а первая, которая провозгласила восстановление Чехословацкой республики! И тут был партизанский штаб! Партизаны! И французы!
Еще до полудня каратели обошли деревню, дом за домом. Пришли и на верхний конец.
— Кучма! Выходи! На улицу! — приказали отцу.
Мама бросилась к ним, причитала, что не даст мужа. Ее отшвырнули так, что она упала. И, лежа на земле, рыдала безутешно, безудержно.
А немец оглядывался по сторонам, словно ему чего-то недоставало. А потом спросил гардиста, что был с ними:
— Он? — и указал на Владо.
Этот черный ворон кивнул и сам схватил мальчонку за руку, да так дернул, что Владо вскрикнул.
— Иисусе Христе! — душераздирающе закричала мать. — Чего вы от него хотите? Он же еще ребенок! Ему и четырнадцати нет! Куда вы его забираете? Он ни в чем не виноват. Ведь он еще ходит в школу! Смилуйтесь, ради Христа, что же я буду делать без сына, без мужа!
— Жили здесь французы, а? — заорал на мать один из этих негодяев в черном.