Но сейчас артиллеристов уже вообще не было там, где им следовало быть. А танк остановился. Ствол длинный, жизнь короткая. Прощай, родина. Прощай, семья.
Огонь. Дым. Извержение пыли и камней. Оглушительный треск. Сожженная земля.
Глаза, застывшие от ужаса. Судорожно вытянутые руки. Вскрик.
— Давайте унесем его!
Стон. Безжизненное лицо. Губы как мел. Конец.
Идти дальше было ни к чему…
Приказом по армии, который от имени Французской республики подписал бригадный генерал Ж. Филипп, «посмертно награжден Военным крестом с пальмами солдат Ладислав Дзурань, который добровольно вступил во французскую роту партизан в Словакии, где числился переводчиком. Он отличался энергией и отвагой. Был убит в героическом бою 31 августа 1944 года, когда со своим офицером вновь захватил покинутое в дуэли с вражеским танком орудие и открыл из него огонь прямой наводкой».
АНТИЛЕГЕНДА
(Говорит майор Доброводский)
Я солдат. Обо всем сужу трезво. Не люблю громкие и пышные слова. Они отдают душком Пиявы. У меня свой взгляд на легенды…
Вы, журналисты, пишете Donnerschlag. Удар грома. Откуда ни возьмись — он тут. А при всем при том ни такого удара, ни такого грома не существовало. «Шилл», «Шеффер», «Татра», Виттемейер, Фолькман, Гарун аль-Рашид, Ксиландер, «Гейнрики», Браконьеры Дирленвангера, Дитц, Хорст Вессель, Уехтритц, Трабант, Губицки, Шварцвальд, Матиас и кто знает как еще звали этих командиров, какие у них были клички, как назывались их специальные роты, истребительные отряды, усиленные батальоны, ударные полки, боевые группы, бронетанковые дивизии, соединения ополчения, — весь этот сброд, который Гитлер согнал против нас со всей Европы; но Donnerschlag среди них вы будете искать тщетно. Его нет. Ошибка.
Вы вспоминаете Фермопилы. Но разве у Стречно все мы пали жертвой? Ничего такого ведь не было. Мы стреляли, шли на штурм, отступали, заряжали, бились врукопашную, дрались, убивали, умирали. Сто восемьдесят мертвых. Триста раненых, пятьдесят пленных. Триста пятьдесят пропавших без вести. Но не было спартанцев. Не было Леонида!
Я знаю, что любое сравнение хромает. Впрочем, если уж брать историю, то скорее, пожалуй, Канны. Правда, Стречно или Дубна Скала отнюдь не какие-то словацкие Канны. Но тут есть одно общее: Ганнибалу с его карфагенянами и слонами противостояли не только легионы, а, по существу, весь Рим и его система. И это невозможно было уничтожить с помощью той или другой выигранной битвы. Поэтому, хотя в Апулии Ганнибал и выиграл, в целом он проиграл. Так и немцы: от Стречно они нас потеснили, но столкнулись с бойцами, которые добровольно поднялись против них все как один, а духом и сознанием были выше их на три головы. В этом была наша сила, мощь, превосходство. Так что немцы, хотя они и подавили восстание, в итоге вышли из него как из проигранной войны.
Прямо бросалось в глаза, как они растерялись у Стречно. Они ведь шли наказать словаков за миссию Отто. Бергер заявил Гиммлеру, что он разделается с этим мятежом в два счета, не пройдет и четырех дней. Он рассчитывал, что войдет маршем в Мартин, как на променад. И вдруг вовсе не полицейская карательная экспедиция, вовсе не неожиданное нападение, не блицкриг: перед ними укрепление, крепостная стена. И они ткнулись в нее головой. Так, что треск пошел. Чтобы продвинуться вперед, им пришлось маскироваться, умирать, истекать кровью, попадать в плен, биться за каждую пядь земли. И если б этот несчастный правый берег не оказался незащищенным, если бы наши заняли его в первый же день, мне бы никогда не пришлось давать приказ к отступлению. И тем не менее мы сдержали первый напор, первую атаку. И этой лавине железа и огня, сокрушавшей нас, когда тыл еще только поднимался, противостояли мы — какие-то два батальона нестроевых солдат и новобранцев, пара батарей, три легких танка и самоходка, что вместе взятое называлось жилинским гарнизоном.
Я говорю гарнизоном. Чтобы было ясно: боевых частей тогда на территории Словакии не было. Одна дивизия в Румынии, другая в Италии, две сосредоточены в Карпатах. Дома остались лишь незначительные силы вспомогательного характера. Части запаса, штабные подразделения, связисты, караульные подразделения, канцелярские службы, ремесленники, писари, оружейники, солдаты, не годные к строевой службе, которых не муштровали на учебном плацу, и на стрельбище они не нюхали пороху. В Жилине таких было около трехсот, добавьте к этому две дюжины офицеров и ротмистров, по сути, запасное подразделение 11-го артиллерийского полка. Когда нагрянули немцы, к нам прибыли мобилизованные за одну ночь новобранцы. Обучение? Вот тебе форма, винтовка, патроны, подсумки, обмотки, каска, строиться. Первый, второй, третий… десятый, первое отделение. Отправляться. Первый, второй, десятый, сороковой, первая рота. Отправление. Вот так винтовка заряжается, так надо целиться, так нажимается курок. Отправление. Около шестисот таких новобранцев «вымуштровала» таким способом Жилина, но у двухсот пятидесяти не было оружия.
И с ними я начал войну. Уже довольно давно я по распоряжению военного центра вел подготовку жилинского гарнизона к восстанию. Я приезжал из Братиславы тайком, втайне от начальника гарнизона, людака, встречался ночью с надежными офицерами на конспиративной квартире и быстро возвращался. В конце августа я уже остался в Жилине, а когда пришло сообщение, что немцы оккупируют Словакию, я в сопровождении надежных офицеров отправился в казармы, арестовал начальника гарнизона, объявил мобилизацию и организовал оборону города. Немцы атаковали от Остравы и Тренчина. Я выслал против них передовые части. На Кисуце и Поважье. У Гричова произошло первое столкновение, и немцы отступили. В городе у нас шла перестрелка с частью вермахта, охранявшей железную дорогу.
Потом пришел приказ отойти из Жилины к Стречно, окопаться и удерживать позиции, не пропустить немцев даже через наши трупы.
Мы передислоцировались.
Сначала аэродром. Потом дорога на Страняны.
Нет, наверно, ничего хуже отступления. Вы словно прощаетесь с кем-то на веки вечные. Все, что было ваше, около вас, с вами, теперь уже не ваше. Вы знаете, что тот, другой, устроился в ваших казармах, расселся в вашем кабинете, за вашим столом, поднимает трубку вашего телефона. Брр. Плеваться хочется.
Такое чувство было тогда и у меня. Мурашки бегали по коже, хотя был прекрасный день, тепло — будто июль, а не конец августа…
Мы двигались по белой дороге. Над нами голубое небо. За спиной заходящее солнце, огромный раскаленный шар, который опускался за город. Ваг, горы. Не было ни малейшего ветерка.
И всюду вокруг аромат яблок. Я и по сей день не знаю, почему мне запомнился именно этот душистый запах дозревания, ибо надо было держать ухо востро и замечать совсем другие вещи. Но у меня в голове засели именно эти яблоки, и первые листья, на которых уже обозначилась медь осени, и летящие паутинки бабьего лета, и все это погружено в густой яблочный аромат, пробивавшийся из садов и яблоневых аллей вдоль дороги.
— Пиво! — вдруг воскликнул кто-то. — Нам везут пиво!
Из-за поворота вырвался грузовик.
Куда это они так торопятся с этим пивом? Куда его везут? Надеюсь, не немцам в глотку, мелькнуло у меня в голове.
Но в этот момент заскрипели тормоза, взвился столб пыли. Через борт ловко перепрыгнул какой-то молодец в спортивном костюме.
— Везем вам французов, — с ликованием сообщил он.
Нашел время шутить, подумал я.
И тут у меня в голове мелькнуло: такой хаос. Происходит черт-те что. Тут болтается черт-те кто. Но французы? Это все же уж слишком. Что они тут могут делать? Откуда им тут взяться? Откуда бы они выплыли? А если вдруг и вправду французы, то кто они? На чьей стороне?
Но времени на размышления не было: с машины уже слезал следующий штатский. Он протянул руку:
— Капитан Ланнурьен.
Все это выводило из равновесия. У нас за спиной над жилинскими улицами подымался дым, трещали выстрелы, разгорались пожары, а тут передо мной стоял человек, представившийся капитаном, утверждал, что он француз и командует всем этим грузовиком. Первое, что мне было не по нутру, — почему этот офицер не в форме. А с ним и весь грузовик, ощетинившийся винтовками и автоматами. Но я предпочел ни о чем не спрашивать, ведь чего только человек теперь не насмотрится! Капитаны бегают в клетчатых пиджаках, бойцы в куртках. Что должен был думать об этом я, солдат, офицер? Так что я хоть про себя отругал тех, кто их так вырядил. Если это в самом деле французы, а он действительно офицер, тогда, ослы, дали бы форму хоть ему.
— Майор Доброводский, — последовал я его примеру.
— Ах, вы говорите по-французски! — просиял он.
— Могу объясняться, — признался я.
— Это облегчает нам ситуацию! — обрадовался он.
— Бесспорно, — согласился я. — Кто вы? Куда торопитесь?
Все выяснилось. Не Петен? Нет, де Голль!
Но в Жилину спешить было ни к чему. Поздно. Там уже были немцы. И приказ звучал: на Стречно.
Он сел рядом со мной. Я, признаюсь, смотрел на него тем изучающим взглядом, каким друг друга меряют профессионалы.
«Что ты делал, приятель, — размышлял я, — в той странной войне, в которой немцы за шесть недель поставили вас на колени? Во время которой ваш офицерский состав, концепция и моральный дух не выдержали проверки, флот остался нетронутым, а потери в людской силе и технике были неизмеримо малы. Где ты был? Воевал? Или пристроился на теплом местечке в тылу?»
Спрашивать не пристало. А лицо его, не по-романски замкнутое, не выражало ничего. Чистый лист.
Но специальность, профиль мне надо было выяснить.
— Кавалерист, — ожил он. — Разве это не видно по ногам?
«Только этого не хватало, — подумал я, — гусар! Где мне взять лошадей, если нет даже винтовок?»
— Но и пехотинец. В академии у нас была двойная специализация, — добавил он с должной мерой здоровой самоуверенности.
Вот это было уже кстати. Да разве зря говорится: кто ищет, тот всегда найдет? У меня было два батальона. Первым командовал капитан Репашский. Способный офицер. Преданный делу восстания. Он уже давно знал о его подготовке. Помнится, когда я отказался ехать на Восточный фронт, меня перевели в Чемерне, это на краю света; многие тогда от меня отвернулись, немало было таких, что руки не подавали, не здоровались, как уж это бывает. А Репашский нет, он оказался не таким. Я уважал его за это. Вторым батальоном командовал капитан Шлайхарт, не менее опытный офицер, летчик из батальона связи воздушных сил. И, как нарочно, большинство командиров рот относилось, как и я, к ведомству бога войны, а н