е королевы всех родов войск. Поэтому де Ланнурьен пришелся очень кстати. Я сразу заметил, что дело он знает. Когда мы окапывались, у нас не было ничего, кроме рук. Не хватало даже саперных лопаток. Приятно было смотреть, как де Ланнурьен действует. Сообразительный, находчивый, способный быстро ориентироваться, принимать решения, нести ответственность. Я поставил его в первой линии. Рядом со Шлайхартом. Это был риск. Я знаю. Но что-то подсказывало мне: не пожалеешь. До полудня немцы атаковали трижды. По той схеме, что у них принята, как они выдрессированы: полк пехоты, к нему придана артиллерия, танки. Танки дошли до самого моста. Но де Ланнурьен и Шлайхарт трижды отразили их атаку.
— А где же мины? Заграждения? Почему «тигры» прошли так далеко? К самому мосту! Ведь все надо было взорвать, чтоб засыпало дорогу! — Я был в бешенстве.
— Ничего не получилось, — жалобно ответил сапер, молоденький, совсем мальчишка. — Мало аскалита. Не добавишь его, не взрывается.
Я послал его к чертовой матери.
Эх, были бы здесь две-три маленькие крепости или хоть один бастион из этой нашей «линии Мажино», что мы строили перед Мюнхеном! Я знал эту систему укреплений как свои пять пальцев. Я был тогда в органах службы безопасности главного штаба управления работ по строительству оборонительных сооружений в укрепрайоне, в моем ведении была восточная Чехия, Наход, Трутнов. Там строились самые солидные крепости. Из железа и бетона, с многокилометровыми подземными ходами, жилыми помещениями на сотни человек; по нескольку этажей подземных складов, госпитали; мощная артиллерия с убийственной огневой силой. Открыть бы тут сейчас огонь из этакой крепости, из Доброшова, Ганички, Адама, Шиберницы, Смолкова, Боуды или Скрутины, тогда, немчура проклятая, я бы не только разделал вас под орех, поставил на колени, смешал с землей, но и приковал бы к ней навеки. Да только Гитлер получил тогда все без единого выстрела. А тут, где было ох как нужно, у нас не было ни одного дотика с пулеметом. Если Олен ударит в четвертый раз, подумал я, то да помогут нам все святые.
Но де Ланнурьен и Шлайхарт стояли насмерть. И выстояли. И ликвидировали небольшие группы немцев, которые просочились через горы и пытались нас обойти.
Я следил за тем, как энергично действовал этот француз. Все время на первой линии, от окопа к окопу, от солдата к солдату, каждого подбодрит; черное лицо покрыто потом, одежда порвана — столько лазил по кручам и срывался вниз, всегда готов к действиям.
Я сам с Оравы. В горах как дома. Но тогда я сто раз сказал себе, что вряд ли кто из нас действовал бы лучше. Достаточно представить себе ту местность — скалы, река, туннели, незнакомые ему горы. Но он держался там, вцепился мертвой хваткой. И я до сего дня повторяю: не окажись правый берег незащищенным, нас бы не вынудили отступить. Но важно было, что мы выдержали этот первый смерч. За это время успели прибыть первые подкрепления. Из Вруток, из Мартина, из Турца. И я смог заменить ими французов в этой их гражданской одежде. Отправил их туда, откуда они явились. В Склабиню. На день.
После ночи немцы атаковали уже на рассвете. Мы вцепились друг в друга. К полудню ситуация была абсолютно запутанной. Все перемешалось. О связи ни слуху ни духу, донесений никаких. Где должны были находиться мы, оказывались немцы. Оттуда, где, как я предполагал, были наши, отзывался противник. Он атаковал снова и снова, вел артиллерийский и минометный обстрел. На позициях, где не было заграждений, укреплений, шла — как это назвать иначе? — бойня. Новобранцы прежде не встречались с минометами, едва начинался обстрел, они вскакивали, бежали куда глаза глядят. Их косили осколки. Но что еще хуже, противник ввел в действие авиацию, и мы, безоружные, бессильны были что-то сделать. У нас не было ни противовоздушной обороны, ни самолетов. Нас бомбардировали безжалостно, бомбы падали нам прямо на голову, летчики расстреливали нас из пулеметов. Кошмар. Деморализованные части перестали быть органическим целым. Подавленные новобранцы покидали позиции. Обращались в бегство. Помню только, что я отдал приказ полевой жандармерии останавливать их. Потом уже ничего не помню. Мне только смутно мерещится, что я бежал, ветер свистел в ушах, я что-то кричал, размахивая пистолетом. Говорят, на меня было страшно смотреть. Посеревший от злости, грязный, заросший, с красными глазами, я останавливал бегущих, угрожал, что каждого, кто дезертирует, я предам военно-полевому суду. Я, очевидно, не очень выбирал и взвешивал слова. Некоторые остановились, присоединились ко мне, и вдруг в какой-то миг я увидел, что не бегу, а стою и наши позиции все еще наши. Но тут вдруг начался огонь слева, справа, из-за реки, с гор, мы снова бросились на землю, укрылись за камнями, ползли по берегу, пули свистели у нас над головой, а когда нам стало казаться, что это все, нам крышка, в глубине немецких позиций вдруг словно музыка зазвучали выстрелы наших, окруженных на какой-то высоте и занявших там круговую оборону; к ним присоединились другие, на другой высоте, которые тоже пробивались к нам. И теперь уже немцы корчились, как зайцы в борозде, рыли мордами землю, выли, как ошпаренные собаки, и все это, как я уже упоминал, так перемешалось, что в этом хаосе никто понятия не имел, кто где находится. Мы яростно схватывались врукопашную, дрались до исступления, побуждаемые какой-то неведомой силой, падали в изнеможении. И все это — война. Я был совсем без сил. В голове гудело, я шатался как лунатик. Темнело в глазах.
До того момента, признаюсь, лишь однажды было со мной нечто подобное. Я служил тогда в генеральном штабе, во втором отделе (служба безопасности сил обороны), куда меня после Мюнхена перевели из службы безопасности оборонительных сооружений. Моим начальником был известный полковник Моравец, начальник отдела. Мы предчувствовали, что замышляет Гитлер, догадывались, что приближается, — и вот наступил март, а потом та роковая ночь: утром немцы оккупируют республику, войдут в Прагу. И до сего дня не знаю, получил ли полковник приказ или принял решение сам; знаю только, что его группа улетела, соблюдая строгую тайну. Об этом не знали даже многие из нас. За полдня они упаковали вещи, уничтожили бумаги, набили чемоданы и айда на аэродром и в Лондон. А в отделе остались мы, остаток сотрудников, в этих пустых кабинетах, где на полу валялись бумаги; как погорельцы на пожарище, мы сидели на перевернутых ящиках, бродили, не зная, куда деться, чем заняться. «Йожо, — сказал вдруг кто-то, — тебе-то что, ты теперь вернешься домой, а что будет с нами?» Он был прав. Я был единственный словак среди них, надпоручик, и я рассчитывал уехать в Братиславу. И тут кто-то воскликнул: «Это, наверно, неправда!» Но «это» оказалось правдой: в подвале остался в целости весь архив и секретная картотека агентов. Имена, адреса, клички всех, кто с нами сотрудничал. Дома, за границей, в Германии. Меня бросило в пот. Утром тут будут немцы. Если эти бумаги попадут им в руки! Господи, это тысячи смертей! Что делать? Бросить туда гранату? Бессмыслица. Порвать? Нам и недели не хватит. Сжечь? Вынести все во двор и бросить в костер? Да, это то, что надо! Но действовать необходимо немедленно. У нас оставались считанные часы. Каждый из нас схватил охапку папок с делами — и бегом во двор. Бросали их в костер и тотчас назад. Мы задыхались; легкие, казалось, не выдержат, рубашки прилипли к телу, хотя было холодно и пошел снег… А мы все таскали папки из картотеки и бросали в огонь. Каждый листок — человеческая жизнь. А может, и две. Или три. Кто знает? Мокрый, вспотевший, я вместе с другими мерил эти бесконечные лестницы. И когда уже в темноте огонь поглотил последнюю карточку, обратив ее в пепел, тогда это на меня и нашло. Меня затрясло, зубы стучали — от ужаса, от страха, картотека и архив могли попасть к немцам. С ощущением тошноты я еще растоптал остатки кучек пепла и потихоньку, крадучись вышел из штаба. Шатаясь, шел вдоль стен домов, ноги у меня заплетались; наверное, и жар был. И мне мерещилось, что я слышу, как по улицам с шумом проносятся немецкие мотоциклы. Сейчас я знаю, что причиной было не изнеможение. А страх, настоящий страх. Не скрою, это отвратительно. И нужна смелость, чтоб преодолеть себя.
Так было со мной и там, у Дубной Скалы. Я пришел в себя за каким-то завалом и заскрипел зубами:
— Олен! Олен! Окажись ты здесь, тебе бы несдобровать!
Я живо представлял себе, как он в каком-нибудь доме у Стречно, с моноклем — я и по сей день не знаю, почему именно с моноклем, — читает точно такую же карту, какая была и у меня, на ней тот же Ваг, те же Магура, Паношина, Минчол, Кривань, Старград, Липовец, Варин, шоссе, железные дороги, развалины замков, города, села, ручьи, речки; те же высоты, наши и его позиции, все старательно раскрашено цветными карандашами — с высокой штабной культурой; остро отточенным карандашом постукивая по кружку «Дубна Скала», он обращается к своему штабу: «Здесь я с ними разделаюсь. Здесь сломаю им хребет. Именно здесь!»
Как и мы в академии в Границе, он в своей академии на занятиях по истории войн наверняка зубрил теории известных авторитетов и философию разных школ…
Но разве наши бои вписывались в рамки тех доктрин, планов, концепций, проектов и принципов? Эта изнурительная, длившаяся до полного изнеможения схватка в узкой теснине, где превосходящей силе, технике, опыту «ремесла» войны, моменту неожиданности противостояли лишь сознательность, смелость и мужество? Что общего имела эта кровавая драка с тактическими инициативами, выжидательными маневрами, пассивными формами вооруженной борьбы, изматыванием противника в позиционной войне, как называется все это оперативное искусство командования войсками в сложных ситуациях? Ведь порой мы даже не знали, кто и откуда стреляет в нас, откуда на нас падают снаряды и мины, и точно так же мы не знали, кого, как и где бьем мы. Ведь из теории смерти тогда действовала только сама смерть.
Да, кстати. Я постоянно вспоминаю Олена, а вы и не знаете, о ком идет речь. Конрад Адольф Алоизиус Франц Мария Иосиф Губертус, господин фон Олен и Адлерсон, доктор политических наук, родился 6 октября 1896 года в Рейхене… с 1 апреля 1940 года майор, служил в 9-й танковой дивизии, с июня 1941 года полковник в частях резерва 178-й танковой дивизии. Как видите, опытный вояка, не какой-нибудь зеленый юнец. Начальник тех, что атаковали нас.