— Наткнулись на немцев, — прикидывал я.
— Где-то около туннеля, — уточнил кто-то.
Спустя минуту французы показались из-за поворота. Четверо, пятый на носилках. Лицо белое как мел, весь в крови, ранен в живот или бедро. Он был без сознания и даже не стонал.
— Они били в нас из миномета. Сзади еще раненые, — устало присел Пикар.
Мы оказались правы. Это было у туннелей.
Постепенно вернулись все, с ранеными. Принялись за еду. Но особенно их мучила жажда. Жара была невыносимая.
Считали раненых. Кто из них выживет? Кто умрет?
В самом деле на войне жизнь только миг?
Из Вруток примчался капитан. С новыми приказами. Рекогносцировка местности с целью выяснения, где проходят немецкие позиции.
Они опять двинулись вперед. Томази, Бронцини, Пейра. Первый, второй, третий отряд. Для сопровождения я придал им два танка. Солнце пекло, будто на календаре было не второе сентября, а второе августа. Тишина. Лишь на горизонте скользил по небу серебряный самолет с югославским пилотом, который прибыл к нам: он пытался разгадать загадку поведения противника.
Вернулись связные.
— Все идет как по маслу, — доложили они, — если так пойдет и дальше, то до вечера мы в Жилине.
Я не верил собственным ушам. Такого не может быть. Наверняка это какая-то хитрость, западня.
Так и оказалось.
На кручах у туннелей немцы подпустили французов на расстояние броска гранаты. А когда французы стали подниматься в гору, где были замаскированы немецкие пулеметные гнезда, обрушили на них огонь. Пули свистели, атакующие карабкались наверх. Но огонь был массированный, патронов у атакующих оставалось мало, а немцев, бежавших на помощь своим, становилось все больше, поэтому капитан отдал приказ: «Назад! Отступить! На дорогу!»
Так рассказывали те, кто там был.
Но на этом еще не кончилось.
Французы возвращались. Мой командный пункт был в жалком сараюшке на краю раскаленной каменоломни у Дубной Скалы.
Внезапно на пороге, заполнив дверной проем, во весь рост стал де Ланнурьен. Я едва узнал его. Он молча свалился на лавку. Уставился куда-то за меня, на пустую каменную стену. И лишь спустя некоторое время прохрипел с отсутствующим видом: «Майор! У меня не осталось ни одного офицера». Я смотрел на него. «Понимаю, капитан. Я уже отдал приказ. Вы сегодня же вернетесь в Склабиню».
И тут произошло то, что навсегда врезалось мне в память. За дверью кто-то в ужасе закричал: «Немцы! Самолеты!», и, когда я выбежал, над головой уже завывали «щуки». Они стремительно пикировали, от них отделялись бомбы, продолговатые, гладкие, падая, они издавали пронзительный свист; все вокруг стремились укрыться. Раздался страшный грохот. Взрывом меня швырнуло на землю, горячая волна воздуха едва не разорвала легкие, и я, оглушенный, почти ослепленный, лежа в карьере, окутанном тучей пыли, едва сознавал, что я жив. Когда пыль осела, из вышины уже пикировали следующие «щуки», готовясь наброситься на нас, легкую, беззащитную добычу. До моего сознания вдруг дошло, что я слышу, как строчит пулемет. И я увидел пулеметчика — он стоял на дороге перед каменоломней, сжимая в руках пулемет, и стрелял. Самолеты пикировали, из-под крыльев снова отделялась железная смерть, мы снова разбегались и бросались на землю, но пулеметчик был словно невменяемый; вросший в землю, лицо искривлено гримасой, фуражка свалилась — он непрестанно бил по этой железной смерти. Я узнал его: де Ланнурьен. Капитан. Это был отчаянный шаг. Без надежды на успех. Но я понимал капитана: в нем, в этом жесте, было все — желание отплатить немцам за годы унижений и страданий, за трагическое лето сорокового года, за тех, кто погиб сегодня, за его офицеров, за слабость, которую минуту назад он проявил в грязном сарае какого-то подрывника.
После налета он вернулся. Глаза были совсем другие. И совсем другое выражение лица. Не было и следа отчаяния, охватившего его тогда. В них читалось скорее удовлетворение — как у человека, который понял, что наконец свел счеты.
— Капитан, — повторил я ему, — не знаю, поняли ли вы меня. Я приказал вам вернуться в Склабиню. Там вы снова обретете форму.
Он не произнес ни слова. Лишь выпрямился, приложил руку к фуражке и вышел в эту каменную пустоту. Было слышно, что уже приходят машины; разворачиваясь на шоссе, шоферы переключают скорости. Французы забрались в кузовы машин, колеса взвихрили пыль. Когда она улеглась, дорога уже была пустынна.
Мне не пристало давать оценку этому бою: это значило бы давать оценку самому себе. Но я совершенно определенно могу сказать одно: за Стречно мы боролись до последнего. Ибо лишь то потеряно, от чего мы отказались, как сказал бы мой учитель латинского языка. А мы не потеряли Стречно. Мы только отступили. Мы не сдали его, как другие сдали Нитру. Там немцы постучали в ворота казарм и через минуту пили с начальником гарнизона сливовицу. Или Тренчин: начальник гарнизона бежал, бросив гарнизон на произвол судьбы, выдал его немцам. Или Поважска Быстрица: начальник гарнизона, когда я звонил из Жилины, прося его оказать помощь, настаивал, чтобы я сказал, от чьего имени я говорю, и, когда снова повторил это, я крикнул: «Осел! От имени родины и Словакии!» — и бросил трубку.
После войны я читал немецкие донесения. Они подтвердили мое мнение, что нам удалось задержать противника. По донесениям Олена, ситуация для него развивалась следующим образом:
31 августа:
«Достигли Стречно. В связи со сложностью рельефа и завалами продвижение замедлено. Рассчитываем на приход других подразделений со стороны Тренчина».
2 сентября, 17.00:
«Неприятель продолжает упорно сопротивляться русским боевым способом во главе с комиссарами в районе Вруток. По данным, полученным от пленных, у противника, кроме словацких частей, есть и русские, и французы, англичане и чехи. Для продолжения операций и разгрома вражеского повстанческого движения сейчас безусловно необходимо перебазировать сюда новые боеспособные части, которые должны быть хорошо вооружены, необходима также артиллерия».
Когда я читал эти строки, у меня сильно забилось сердце. Да, в донесении было написано черным по белому:
«Для продолжения операций безусловно необходимо перебазировать новые боеспособные части».
Чтобы вообще продвинуться, ему необходимо было подкрепление. И каждое следующее донесение повторяло это требование, а также отмечало и вновь прибывшие части: остатки 708-й бронетанковой дивизии прямо с учебного плаца в Малацках, 983-й батальон ополчения, батальон 1009, половину батальона 1008, роту такую, роту этакую, всех — с бору да по сосенке.
Из этого-то и слепили дивизию. С многозначительным названием «Татра».
Это была наша сатисфакция: немцам не удалось продвинуться дальше.
Таким образом, не ударная группа Олена, которой надлежало парадным маршем войти в Мартин, а дивизия «Татра». В ней Олен растаял как туман.
Командир, заменивший его, был генерал. Пруссак. Фридрих-Вильгельм Алексис фон Лоепер… Родился в 1888 году. С 1940 года генерал-лейтенант. Участвовал в нападении на Польшу и Советский Союз как командир 1-й дивизии, входившей в состав 2-й танковой армии группы «Центр». С 1942 года командир 81-й, позднее — 10-й пехотной дивизии, а с 1 мая того же года — командир 178-й резервной танковой дивизии в Тешине, откуда его откомандировали в район Вруток.
В первом донесении 6 сентября он сообщал: «В районе севернее Мартина упорное сопротивление неприятеля под командованием русского генерала, численность неприятеля 3—5 тысяч человек». Он доносил, что этот неприятель «в утренние часы предпринял несколько атак». Он доносил о «сильном давлении неприятеля». Доносил об «улучшающемся, даже хорошем вооружении неприятеля». Доносил о своих потерях — 31 убитый, 144 раненых. О «тяжелых кровавых потерях противника и его атаках», которые он отразил.
Да, это уже была война, Лоепер ломал об нас зубы.
Друг другу противостояло два войска.
Не за четыре дня, как они обещали Гиммлеру, а только за двадцать четыре смогли немцы преодолеть этот участок; целых двадцать четыре дня этот участок, где, собственно, началось восстание, приковывал к себе большую часть сил врага.
Вначале уже я упоминал, что не люблю красивые и пышные фразы. Я за то, чтобы говорить о том, что было, а не то, что кажется. Этому научила меня жизнь. Отец был общинный сторож, нас было пятеро детей, голодных ртов; в такой семье не до сказок. И когда я слышу их, я только махну рукой.
Поэтому я и рассказал только то, что я видел.
Как я это видел.
КАДЕТ
28 июня 1939. Окончена учеба. Покидаю восьмой «Б» гимназии в Новом Месте над Вагом. У мамы слезы на глазах. Отец? Погиб в первую мировую. На итальянском фронте. Из фронтового дневника, оставшегося после него, перед моими глазами возникает его образ. Каменщик. Панславист. Непокорный гражданин. Враг Австро-Венгрии. И я все время стремился подражать ему. Отсюда эти вечные конфликты с людаками. Поэтому и кирпич бросили мне в голову католики из «Орла», когда я помогал организовать у нас в селе «Спортивное общество рабочих». Поэтому и директор гимназии заметил в мой адрес: «Образованные большевики нам не нужны».
10 июля. Меня приняли в Дунайское пароходство. Я кадет, младший офицер. Золотые погоны, якорь на фуражке. Моя мечта исполнилась. Дунай, река восьми европейских стран, шумные порты, ночные рейсы, суда, разрезающие волны, веселые кабачки, музыка — все это у меня впереди. Но, к сожалению, мечта исполняется в минуты, когда флагманский корабль «Чехословакия» погружается в море фашизма. Глубины его не знает никто, никто не видит дна и не имеет понятия, кто поднимет со дна обломки корабля и когда наступит тот день. Гардисты привели в отчаяние мать, устроив в квартире обыск. Перевернули все вверх ногами. Забрали книги и бумаги, касающиеся «Спортивного общества рабочих».