— Ты специалист? — спросил он.
— Я выучился на механика. Работал на заводе.
— А машину водить умеешь?
— Еще как! — Сердце у меня забилось в надежде.
— Ну тогда подожди у машины. — Француз убежал в каменоломню, а через минуту вернулся. — Ты останешься у нас. Будешь водить эту машину.
С той минуты я стал шофером французов. У меня и флажок был на капоте. Восстание, война, обязанности поглотили меня целиком. С французами я ездил по их трассам и днем и ночью, на фронт, в разведку, в тыл, возил раненых; когда было надо, я мог погрузить и пятнадцать человек, шестерых на крышу. Меня посылали и с провиантом, и со снаряжением, боеприпасами, и иногда мне начинало казаться, что я что-то вроде «прислуги для всего», как говорят немцы, этакий Фигаро, «Шофертатра сюда, Шофертатра туда!». То кричит лейтенант Леман. Шофертатра! То приказывает сержант Ардитти. Шофертатра! Что-то требовал прапорщик Лефурк, на чем-то настаивал ротмистр Корнебуа. Что-то хотел отвезти Жихар. Сержант забил всю машину винтовками. «Шофертатра! Ну, давай! Слушай! Где ты пропадаешь? Поди сюда! Живо! Эй, Шофертатра!» Но все это не могло омрачить и малейшей тенью то огромное счастье, от которого у меня перехватывало дух, — я воевал против немцев, да еще за рулем «татры».
Трудности сначала возникли только с именем и фамилией. Адольф Вьержмиржовский. В общем-то проблемы с этим у меня были и дома, в немецкой школе; учителям в лучшем случае удавалось извлечь лишь звуки, похожие на что-то вроде «Фермирофски». После нескольких отчаянных попыток в первые дни, когда я догадывался, что зовут или ищут меня, а не кого другого, потому что сумел расшифровать жесты, кто-то крикнул: «Шофертатра!» Я оглянулся и подошел к нему. И это был выход из положения. Для всех. Для них и для меня. И это «Шофертатра» так и осталось. До конца. И тогда, когда я лишился «татры».
А это случилось как раз там, в этой несчастной Яновой Леготе. На Сляче мы получили приказ преградить путь в Турец у Гайделя и Гадвиги, но много мы там не навоевали и сразу отправились в Святой Криж. Нас, шоферов, поселили у аптекаря. Я помню все эти запахи, ароматы, я впервые видел фармацевтику с черного хода. Но не успел я даже толком осмотреться, а меня уже вызвали в штаб. «Шофертатра, был приказ, возьмешь Марселя, старшего Галечку, котлы с едой и отвезете их капитану Форестье. Он отправился утром с дозором к Гандловой, должен быть где-нибудь на гребнях над Леготой, ну да на месте увидите. Только осторожно! Немцы проникли за нашу линию и могут оказаться где угодно; это как раз и должна выяснить разведка. Наши будут ждать в Леготе или перед ней. Так что глядеть в оба! Это швабское село. Там всякое может быть. Все, что подозрительно, запомните, а когда вернетесь, сразу же явитесь с докладом!»
Штаб разместился в старой усадьбе. В коридорах бывшего помещичьего дома гулко отдавались шаги. Словацкие, советские, французские офицеры. Величко, де Ланнурьен, командиры, подчиненные, Деретич, новый начальник штаба бригады капитан Горлич, прилетевший прямо из Киева, связные, телефонисты, комнаты, полные людей, возгласы, шум автомашин, словацкая речь, русская, французская — все это мешалось одно с другим, готовилось что-то большое, висело в воздухе.
Приказ был ясен. Мы тронулись. Рядом со мной Марсель, Галечка сзади. Машина спокойно урчала. Мы курили, болтали о том о сем и смотрели, нет ли где Форестье. Капитан был человек новый, только недавно появился у нас из Поважской Бистрицы. Он был там на работах по тотальной мобилизации и бежал вместе с дубницкими французами, к нам присоединился в Требостове. Это должно было стать его боевым крещением, для него было очень важно, чтоб оно прошло хорошо. В первой деревне у костела стояла девушка с узелком в руке. Я остановил машину. Может, и потому, что Марсель сказал, чтобы я спросил у нее, не проходили ли тут утром французы. Да, кивнула эта девушка, и спросила, не едем ли мы случайно в Янову Леготу. Ехать мы туда ехали, и не случайно, но брать гражданских нам было запрещено. Я взглянул на Марселя, потому что он был командир, потом на Галечку, который мог это перевести. Потом Марсель обратился к Галечке — что, мол, девушка хочет. Будто он этого не знал! Спросил он, правда, по-французски, потому что старый Галечка был французский словак, а его сын Шарло, который тоже был у нас, болтал по-французски, как парижанин. В конце концов, это и неудивительно, ведь он там родился. А пока эти двое обменивались мнениями, девушка со своим узелком подошла ближе к стеклу и что-то залепетала. И эти двое словно онемели. С минуту они не могли опомниться — ведь она заговорила по-французски! Ну а потом все решилось в два счета. Мы взяли девушку в машину, и ее тотчас заполнила французская речь и смех. Марсель оживился, сама галантность. «Ишь ловкач! — шипел я завистливо. — Ты развлекаешься, а я веди машину. И не понимаю ни слова. Так хоть скажите мне, в чем дело». Дело было в том, что у девушки в Яновой Леготе работала на почте сестра, а она везла ей обед. И чисто случайно девушка была когда-то во Франции, ее родители там работали. «От нас, из Лутилы, там из каждого дома кто-нибудь работал», — сказала она.
За Косорином мы обогнали артиллеристов. «Немцев тут нет?» — крикнул я. «Какие там немцы, — махнул рукой майор, втиснутый в слишком тесный китель. — Они вон там, на тех горах». Совсем на горизонте в голубой дымке вырисовывались хребты зеленых гор. Мы приближались к ним и въезжали в широкую раковину, простиравшуюся до самого их подножия. А в середине, окруженное полями, пронзенное дорогой и извилистым ручьем, обрамленное ивами, раскинулось прекрасное село. Сказка. Такие картинки бывают на цветных календарях.
— Янова Легота, — показала девушка.
— Да, сумели эти швабы выбрать местечко! — фыркнул у меня за спиной Галечка.
Я снял ногу с педали, убрал газ, только слегка дотрагивался. Что, если, подумал я. Ведь нам сказали: глядите в оба! Я оглянулся. Всюду покой и мир. Я на второй скорости доехал до первых домов. Тихо. Нигде ни души. Выключил скорость, затормозил и выглянул. На доме объявление, смотрю, смотрю — и не верю глазам. «Ну и ну! Не может быть! — воскликнул я. — Ведь это по-немецки. Со свастикой. Что они себе позволяют, эти свиньи! — выскочил я из «татры» к дому. — Я вам покажу! На повстанческой территории!» И стал срывать эту бумажонку. Но тут треск, фюить — в стене дыра, вывалилась штукатурка. Я оглянулся. Напротив в саду немец перезаряжал ружье, собираясь выстрелить снова. Я бросился на землю и вытянулся во весь рост. Я еще услышал, как Галечка кричит: «Осторожно, тут немцы, назад, скорей назад!», и я пополз к машине, оставалось только прыгнуть в нее, но тут снова треск, треск — над головой разлетелось на мелкие осколки переднее стекло, пулемет продырявил капот, и эти гады у меня на глазах уничтожали машину. Я поднял голову. Впереди по улице перебежками приближались немцы, порой ложились и били по «татре». Я еще увидел, как из нее выскочила девушка, услышал, что Марсель кричит: «Schneller! Schneller!»[19] — и вскочил на ноги. На заднем сиденье лежал навзничь Галечка весь в крови. Я схватил автомат, в три прыжка оказался в кукурузе у дороги, мы бежали через нее, задыхались, убегали от смерти, сердце, казалось, вот-вот разорвется, ноги дрожали, и только где-то далеко, где уже не слышно было стрельбу, мы упали на землю. Лежали рядом, обессилевшие, полумертвые от страха, перед глазами — окровавленный Галечка. Все произошло мгновенно. А где девушка? Она выскочила из машины, вбежала в кукурузу и исчезла. Надо было скорей назад. К артиллеристам, которые приближались к селу и смеялись: «Какие еще немцы!» Мы поднялись и бросились через эту кукурузу, поля, через ручей к дороге. Там мы на них и наткнулись. Они шли себе спокойненько. Первое орудие, второе, батарея. За ней вторая. Мы так запыхались, что нас била дрожь, и нам немалого труда стоило убедить их, что они должны остановиться, организовать круговую оборону и одолжить нам лошадей, чтобы мы смогли поскорей доложить в Криже, что произошло. Сверх того мне еще пришлось, именно мне, выполнить ту страшную роль. Сообщить Шарло, что стало с его отцом. Ох лучше не вспоминать.
Операция началась. По пути мы встречали первые части, которые шли на позиции. Шли следующие батареи. Машины, танки.
— А что будет со мной? — спросил я. — Я был Шофертатра, потому что у меня была машина. Теперь ее уже нет. Как же я?
Они решили сразу:
— Пойдешь в пехоту.
— Есть, — щелкнул я каблуками. — Но у меня одна просьба. Я снова хочу попасть туда, где убили Галечку.
Они сказали, что я свихнулся, но потом пожали плечами:
— Если так настаиваешь, ступай!
Меня трясло как в лихорадке. Я все еще был уверен, что спасу «татру» и привезу ее назад, хотя сегодня знаю, что каждый мало-мальски здравомыслящий человек должен был подумать обо мне, что я в самом деле тронутый. Но мне разрешили, и я вернулся. Ну что вам рассказывать? Через эту кукурузу я опять дошел до самой Леготы, к тем домам, к тому месту, но «татры» не было, Галечки не было, никого и ничего не было. Только моя каска и саперная лопатка там валялись — как их выкинули эти бандиты. Лишь после войны я узнал, что леготские швабы провели через горы, где знали каждую тропку, немцев нам за спину и приготовили западню, в которую должен был попасть каждый, кто войдет в село. Мы им это дело сорвали. Ценой смерти Галечки.
Утром началась атака. Артиллеристы стреляли, пехота пошла в наступление через поля и речки, вокруг меня кричали французы, справа были советские, слева словаки, мы ложились и падали на этих лугах и полях, над головой у нас свистели пули, снаряды раскрывали утробу земли, завывали мины, но нас могла остановить уже только смерть. И тут ко мне прибежал связной, размахивает руками — передает приказ капитана заменить погибший второй номер в расчете у противотанкового ружья. Я никогда пэтээрку не держал в руках, говорю я, никогда из нее не стрелял. Это ничего, махнул рукой связной, второй номер ее только носит. Побежал я тогда к пэтээрке и доложился. Хорошо, сказал тот солдат, номер первый и мой новый командир, как выбежим, хватай ее за приклад, а я за ствол и беги вместе со мной. Это был такой невысокий, худой солдат, словак, я его не знал и до сего дня не знаю, кто он был. И так мы вставали и падали, он целился и стрелял, я держал приклад и бежал вместе с ним, и снова мы бежали, огонь усиливался. Вдруг треск! Казалось, что это никогда не кончится, около нас трещали, разрываясь, мины, свистели осколки. Я почувствовал, что рука впереди ослабела, ноги передо мной опускаются, и вдруг номер первый свалился как подкошенный. Если б мне кто-нибудь рассказал нечто подобное, если б я о таком читал или увидел в кино, я бы не поверил. Но я видел, что так умер солдат, имя которого я никогда не узнал. Я брел, шатаясь. Меня сбили на землю, держали, как в тисках. Они думали, что я ранен. Но я был весь в его крови, и прошло какое-то время, пока они это поняли, и я опять получил свой автомат. В эту минуту меня охватила такая злоба, такое дикое бешенство, что я помчался вперед, выпускал полные обоймы по этой немецкой сволочи, а рядом молодые ребята из отряда Форестье, я пробегал мимо них, погибших, раненых, все вперед и вперед, и вдруг я снова оказался на том самом месте, где убили Галечку, а мне изрешетили «татру». Снова, уже в третий раз, я увидел стену, с которой я сорвал бумагу, сад, из которого в меня стреляли, улицу, по которой к нам бежали немцы, колокольню костела, разрушенную нашей артиллерией, Янову Леготу, которую мы взяли обратно, но мне было так худо