Двенадцатого января, в полдень, при полном безветрии, ртуть в термометре упала до тридцати шести градусов ниже нуля. Руки прилипали к металлу оружия, замки пушек не открывались, у винтовок не снимались предохранители, моторы не заводились, аккумуляторы разрядились.
Под вечер в советских частях на передовой расшифровали следующий приказ:
В 23.55 всем (и тем, кто в дозоре) укрыться в блиндажах. В 23.59 необходимо по возможности герметично закрыть все входы. Части — до следующего приказа — должны находиться только в блиндажах. Необходимо снабдить их водой на 24 часа.
В полночь тишину разорвал оглушительный взрыв. За ним второй. Третий. Четвертый. Земля содрогалась, небо пылало, взрывы становились все неистовей.
Блиндажи венгров разлетались по горячему снегу, взрывные волны разрывали легкие, перехватывало дыхание; все живое вопило и визжало от страха; все кругом рушилось, падало, воздух был полон запаха горящего бензина, горелого мяса, дыма от ядовитого желто-зеленого огня. Казалось, разверзлись земные недра и все стихии пришли в неистовство; и те, кто еще уцелел в этом урагане, пережили это землетрясение, бросились бежать как исступленные, погибали в снегу, покрытом сажей и пеплом, как жители Помпеи под Везувием, умножая число жертв этой жуткой ночи.
Те, кто выжил, уже не бежали никуда. Они брели по пояс в снегу, как умалишенные, тащились по бранному полю, усеянному трупами, словно пьяные, и хотя стрельба уже прекратилась, оглушенные, они тупо смотрели на полыхание огня. Когда подошли краснозвездные танки, их обезумевшие лица, пустые глаза, дрожащие губы, в ужасе открывавшиеся, но не издававшие ни звука, говорили о том, что они совсем не понимают, что с ними произошло. Слух к ним еще не вернулся, из ушей, носа текла кровь.
От 2-й венгерской армии, насчитывавшей четверть миллиона солдат, остались жалкие остатки.
Третий Секешфехерварский полк не был в центре удара. Но фронт распался, кто мог, бежал. От роты осталась едва треть, солдаты, проваливаясь в сугробы, со слезящимися глазами и обмороженными лицами, с отмороженными пальцами в обледеневших ботинках тащились сквозь метель. Кто останавливался — замерзал.
На третий день в снег опустился первый из них. Отмороженное ухо было как лист лопуха, в вытаращенных глазах замерзли слезы. Его забросали снегом. Днем позже остановились четверо, и их уже не стали забрасывать снегом. На них в тот же миг набросилась черная каркающая туча, которая тянулась за ротой.
А потом что ни день все больше солдат, обессилев, падало в снег. И черные вороны слетались на кровавый пир у них на глазах. Но солдаты — с измученными, прозрачными до синевы лицами — уже не думали ни о чем.
Ни о Венгрии, ради которой возвращались на запад. Ни о женах, детях, матерях, отцах и сестрах, оставшихся там. Ни о страхе перед немецкими жандармами. Они думали только об одном: как бы найти хоть какое пристанище, приклонить голову пусть в аду, лишь бы не было этого ужасного, леденящего холода. Это была единственная мысль.
А потом прилетели самолеты и сбросили листовки.
Под Воронежем за последние четыре месяца погибли ваши лучшие дивизии. Сколько солдат осталось от 3, 7, 10, 12 и 14-й венгерских дивизий? Вы хорошо знаете, что Красная Армия полностью разбила их, как и будапештскую танковую бригаду. За это время погибло, было ранено или попало в плен свыше ста тридцати тысяч гонведов.
Гонведы! Чего же вы ждете? Что вам помогут немцы? Этого вы ждете напрасно. Немцы истекают кровью на всех фронтах! На одном из них, под Сталинградом, за 70 дней погибло 300 тысяч!
Мы знаем, что вы не хотите ни воевать, ни умирать за них. Чтобы вы боялись плена и продолжали воевать, вас обманывают, уверяя, что русские убивают пленных. Не верьте этой подлой лжи. Переходите к нам, на сторону русских, поодиночке или группами, со взводом, ротой! Ни один волос с вашей головы не упадет. Это ваше единственное спасение! Фронт — это смерть. Плен — это жизнь. Когда немцы хотели помешать венграм сдаться в плен на одном из участков фронта на Дону, те с ними разделались и перешли к нам, сдались в плен.
Эта листовка действительна как пропуск для одного человека или группы, когда они перейдут линию фронта и сдадутся Красной Армии!
Прочитайте и передайте своим товарищам!
В облаках гудели самолеты.
Потом они еще лежали в каком-то полусгоревшем сарае с дырявой крышей на вонючей соломе, впитавшей в себя все запахи фронта, и утром те солдаты, которые поднялись, в полном изумлении ощупывали себя — неужто они и в самом деле еще живы?
А потом они заметили черные деревянные избы, между ними машины и красноармейцев.
— Обойти деревню! Если русские атакуют, защищаться! — хрипел полковник, пьяный в стельку.
— На-ка, выкуси! — швырнул в снег винтовку гонвед Брезик Янош. Лицо его даже позеленело, он чувствовал, как у него сжалось горло.
— Обойти деревню! — размахивал руками полковник.
Но и остальные солдаты тоже побросали винтовки.
— Вас надо перестрелять как собак! — хрипло выкрикнул полковник.
Но к ним уже приближались красноармейцы.
Деревня Яблоничное. Именно там остатки 3-го венгерского Секешфехерварского полка перешли к Красной Армии. И там гонведы застрелили своего полковника.
Это произошло 1 февраля 1943 года.
Тогда, когда 2-я венгерская армия уже перестала существовать.
Солдат прежде всего накормили. И в те минуты они ощущали, что живы, только губами, зубами, желудками. Глотали не жуя. С безудержной жадностью набивали хлебом утробу, сжавшуюся от голода, никак не могли насытиться.
Потом их отправили в лагерь военнопленных в Лебедяни. А оттуда — снова пешком — в другой лагерь. Около Волжска.
Холод не прошел для Брезика бесследно, его так скрутило, что его положили в больницу. Он лежал там долго, да и потом, когда его поставили на ноги, еще ходил в медпункт к врачу.
Тогда, в конце лета, произошло нечто, что взбудоражило весь лагерь. Венгров, румын, австрийцев, итальянцев и даже немцев. Приехали чехословацкие офицеры. Из армии Свободы.
За нужником с подветренной стороны, где пленные обычно грелись на солнышке, мечтая вслух о сале, женах, белом хлебе, фасолевом супе, вине, водке, пиве и доме, все пришли к выводу, что произойдет что-то необычайное.
Начальник лагеря приказал построиться тем пленным гонведам, которые считали себя словаками. Он представил им двух штатских. Они, мол, приехали для того, чтобы поговорить с пленными об их будущем. Беседы, сказал он, будут вестись в одной из комнат дома для командования, с каждым в отдельности. Торопиться ни к чему. Над нами не каплет, как говорим мы, русские.
Брезик пошел на собеседование одним из первых: ведь их вызывали по алфавиту.
— Садитесь, — сказали ему, перелистывая бумаги. — Значит, вы Ян Брезик.
— Ян Брезик, — кивнул он.
— Когда родились?
— Первого января 1919 года. В Банове.
— А где Банов? — поинтересовался тот, который был выше ростом.
— У Новых Замков.
— Гм, — хмыкнул другой. — А какая эта была деревня? Венгерская? Или словацкая?
— Словацкая! Чисто словацкая. Искони.
— В какой школе вы учились?
— Я? В словацкой. Да у нас другой и не было. Только когда стал править Хорти, ну, после арбитража, в тридцать восьмом, открыли и венгерскую.
— Из какой вы семьи? Конкретно — кем был отец?
— Отец? Рабочий. Работал у хозяев.
— А здесь написано, что у вас были лошади.
Лишь сейчас его осенило, что среди тех бумаг, в которые смотрели эти двое, видимо, есть его автобиография, которую он когда-то с грехом пополам написал. А там он писал и о лошадях.
— Были у нас лошади, но только после того, как разделили помещичью землю. И нам досталось три хольда. Тогда отец приобрел лошадей. И стал заниматься извозом.
— Гм, — снова хмыкнул высокий.
— Сколько вас было, детей?
— Восемь.
— Назовите всех.
— Самая старшая — сестра Вероника. За ней Катарина и Франтишка. Потом брат Палё. За ним я. Ну и младшие — Михал, Йозеф и Мария.
— Чем занимались старшие сестры?
— Чем занимались? Что подвернется, тем и занимались. Летом у болгар в Новых Замках работали на огородах, а так — дома.
— Ну а вы? У вас есть специальность или нет?
— Как бы это сказать. Я работал дома, ходил за лошадьми, но потом приехал двоюродный брат из Шурян и говорит отцу: «Дядя, дайте мне Янко в парикмахерскую, я его обучу, вам и платить не придется, а у него будет профессия». Отцу это пришлось по душе, ведь дома ртов было невпроворот, вот я и выучился на парикмахера, раз так вышло.
— А что потом? Когда выучились?
— Брил и стриг.
— Вы имели свое дело?
— Какое там дело! Ведь у меня не было денег и на съем помещения, не говоря уже об обстановке, мебели.
— Ну и как же вы занимались своим ремеслом?
— Ходил по домам. У меня было шестьдесят клиентов. Каждую субботу я их брил, раз в месяц стриг. И за это в конце года получал полцентнера зерна.
— Они что, не платили вам?
— А из чего? Они давали, что имели. Знаете, какое это было подспорье для семьи? Прикиньте-ка сами: шестьдесят раз по полцентнера.
Они замолчали, потом один снова спросил:
— Вы женаты?
Брезик кивнул.
— Дети есть?
Он с минуту смотрел на них, потом сунул руку во внутренний карман своей жалкой формы и достал письмо со штампом военной цензуры, которое тысячу раз перечитывал, тысячу раз развернул и сложил. Положил его перед этими двумя на стол.
«Любимый мой Янко, — писала жена. — Спешу сообщить тебе радостную новость. Второго декабря у тебя родился сын. Он здоровый и сильный, весит три кило шестьдесят, и мы окрестили его Яном, в честь тебя. Все мы ему рады…»
— Что это такое «радостник»? — спросил один.