Близко сошелся Брезик и с Костей Поповым. Этот одессит был старше Брезика на три года; вся семья — коммунисты. Веселый, жизнерадостный, говорун — как все жители этого портового города; среднюю школу окончил в Тирасполе, куда переехала его семья. Хотел поступить в военное училище, но ему не повезло. Выучился на литейщика. Его выбрали секретарем комсомольской организации. В тридцать восьмом призвали в армию, там он окончил полковую школу. В начале войны активно участвовал в киевском подполье, с мая 1943 года — в партизанских отрядах. Был начальником штаба, комиссаром отряда; в ноябре того же года его отряд соединился с Красной Армией. Вскоре, однако, Костю вновь послали в немецкий тыл во главе группы из одиннадцати человек, воевал в соединении Кондратюка, и в январе 1944 года во второй раз соединился с Красной Армией. Он был из тех, у кого накопился огромный опыт борьбы во вражеском тылу. Кто-то в шутку сказал о нем Брезику: «Он всегда поступает так, словно у него одна мечта: сохранить для себя до конца жизни самое хорошее мнение о себе самом».
А еще был в группе радист Коля Агафонов. Они в шутку прозвали его Ти-ти-ти Та-та-та и утверждали, что и мысли свои он передает на той же волне. Он был из шахтерской семьи, из Первомайска Ворошиловградской области. На пять лет моложе Брезика, двадцать четвертого года рождения. Перед самой войной Коля окончил среднюю школу; когда вспыхнула война, его послали на курсы радистов, которые он окончил с отличными оценками. Поэтому его сразу прикомандировали в радиоузел штаба партизанского командира Строкача, а оттуда послали с наилучшими отзывами в Москву. В составе оперативной группы его сбросили в глубоком тылу немцев, в Брянских лесах, к легендарному Ковпаку. Его поочередно посылали в три соединения, а после их расформирования, как квалифицированного радиста, с опытом борьбы в тылу, назначили к Величко.
Подчиненный Коли, тоже радист, замкнутый юноша, краснел всякий раз, когда его называли по имени и отчеству — Александр Борисович Рогачевский.
Стройная блондинка Анка Столярова, очень молоденькая — просто не верилось, что ей уже восемнадцать; глаза с длинными ресницами удивленно смотрели из-под выпуклого лба. Любимица группы. Дочь учителя из села Чемер под Черниговом, она училась перед войной в школе садоводов. Добровольно вступила в армию, работала в госпитале; под Сумами попала в окружение, но сумела выйти из него. Вернувшись домой, она установила связь с партизанами, участвовала во многих операциях и под Ковелем вновь перешла линию фронта. Ее опять определили санитаркой в госпиталь. Когда создавали группу Величко, выбор пал на нее — благодаря смелости и самоотверженности, с которой она выполняла опасные задания.
Бодрый, веселый малый, неутомимый рассказчик и превосходный экскурсовод по Киеву — это Валентин Давыдович Зильберт, переводчик, владевший, казалось, всеми языками.
И наконец, Фетисов, разведчик, замкнутый, неразговорчивый. Говорили, что он превосходно знает свое дело и добудет «языка» хоть из ада. Кроме Величко и Черногорова, только его одного звали по имени и отчеству — Валентин Васильевич.
Так вот и проводили они дни в Киеве, узнавали друг друга, рассказывали о себе даже то, о чем в другое время говорить бы не стали. Вплоть до того дня, вернее, ночи с 25 на 26 июня 1944 года.
Погода еще не совсем установилась, но ждать больше было нельзя. Их ждали в Словакии. Надо было лететь во что бы то ни стало.
Местом высадки выбрали Липтов, около Ружомберка.
Первым прыгнул Лях, комиссар.
Еще в Киеве, обращаясь к Брезику, Величко решил:
— Ты три года не был дома, мотался по свету, так что тебе положено почетное место. Будешь прыгать сразу после Ляха.
В первый раз в жизни Брезик летел во тьму и неизвестность. Ветер бил в лицо, сердце ушло в пятки. Как все это кончится?
Кончилось не очень-то хорошо. Он опустился в лесу. Исцарапанный колючей хвоей, понятия не имел, где находится. Пошел наугад. Воспринимал мир только на слух. Тьма издавала таинственные звуки. Что это — вздох? Или треснула ветка? Прошел какой-то зверь? Щелкнул затвор? Звякнул котелок? Или скрипнул корень? Он напрягал зрение до рези в глазах. Снял автомат с предохранителя.
Это был человек. Попов! Они обнялись. На словацкой земле.
Потом нашли Ляха. А к утру — Зильберта. Со сломанной ногой. Он стонал, закусив губу. Они несли его на скрещенных руках, пока не набрели на дом лесника. Они увидели первого словака, и Брезику безумно хотелось пощупать его — не верилось. У него они и оставили переводчика.
Блуждали долго. Нигде ни души. Лях даже предложил:
— Если не найдем наших, вернемся через Польшу домой.
Но счастье им улыбнулось — нашли всех своих. Позаботились и о Зильберте. И отправились в Кантор.
И не поверили своим глазам: ведь так, собственно, жили и воевали партизаны в Брянских и полесских лесах!
Встретили их по славянскому обычаю. Гости принялись за сало, долго и молча ели, никак не могли насытиться, пили, не отвергли ни одно из лакомств. А когда утолили голод, их сморила усталость. Особое состояние, когда у человека после большого напряжения словно гора с плеч, он закрывает глаза и засыпает, будто провалившись куда-то.
— Французы! — доложили в этот момент Величко.
— Кто? — похоже, что он не понял. — Не немцы?
— Французы! И желают с вами говорить.
Величко еще в Киеве выбрал Брезика себе в помощники.
— Ты говоришь по-русски, ты словак, понюхал пороха, знаешь, что такое фронт и плен, повидал всякое, будешь моим адъютантом, помощником, охраной — все вместе. И всегда при мне.
Вот Брезик и был всегда и всюду. И видел, как впервые встретились Величко и де Ланнурьен, и слышал, что Величко говорил, о чем спрашивал, в чем сомневался и как настроен.
— Слушай, Брезик, они приехали из Венгрии, расспроси их, как там, собственно, с ними было.
— Где вы там, собственно, были? — переводил вопрос Брезик.
— В Балатонбогларе и вообще… по-разному…
— По-разному? Что это значит?
— В лагере и работали.
— Послушайте, — продолжал Брезик, — но в Балатонбогларе ведь нет никаких казарм и никакого лагеря.
— Вы знаете те места? — спрашивали, в свою очередь, французы.
— Еще бы! — сказал Брезик. — От Секешфехервара туда рукой подать, а я там служил в армии. В Богларе, насколько я знаю, только хорошие винные погреба.
— И два отеля. В них мы жили, — подтвердили французы.
— Что? В отелях? — не верил ушам Брезик. — Где это слыхано, чтобы пленные жили в отеле?
— Мы были не пленные. Мы были интернированные.
И так, слово за слово, у Брезика сложилось представление об их судьбе. Все началось еще в конце сорокового года. Тогда из немецких лагерей бежали первые французы, военнопленные, и венгерские власти долго не знали, как быть. Сначала интернировали их в разных местах — в лагере Селип, в двухэтажном здании старого сахарного завода, который стоял в пуште, обнесенный колючей проволокой. В Балажовских Дярмотах, куда перевели потом лагерь из Селипа. Причем каждый беглец был предметом спора между военным министерством и министерством иностранных дел: заключить в лагерь или интернировать? После поражения Франции, когда приток беглецов усилился, вишистскому посольству в Будапеште удалось разместить их в прекрасном городке на берегу озера Балатон. Балатонбоглар славился скотными ярмарками, винным погребом тиханьского аббатства, в который можно было въехать и в экипаже. Там было много состоятельных горожан, торговавших лесом, кожей, кукурузой и пшеницей. Еще городок был известен кожевенным заводом, мельницами для перца и мукомольней, кирпичным заводом, лесопилкой; было там казино, несколько кафе, корчмы; славились его винные погребки, цыгане-скрипачи, национальные блюда; парк, вокзал, где останавливались и скорые поезда, пристань с белыми пароходами, холм над городом и зеленые виноградники, квартал вилл и городской променад, где демонстрировали себя сливки общества и господа целовали дамам ручки.
И прямо на этом променаде, посреди парка, в нескольких шагах от зеленоватого озера, стоял отель «Савой», из которого открывался вид на Баконь. А около вокзала, на главной улице, напротив городского кинотеатра, был «Немзети Салло» — «Национальный отель».
Когда начинался сбор винограда и всюду давили виноград, весь город благоухал так, что французы чувствовали себя как дома.
Более того, многие из них работали на виноградниках, в винных погребах; другие работали на кирпичном заводе, копали глину; третьи вымачивали кожу на кожевенном заводе, а некоторые пилили доски на лесопилке.
Режим у них был довольно свободный. Построение и рапорты были скорее всего лишь для того, чтобы у гусарского надпоручика, который караулил их с пятнадцатью гонведами-резервистами, совесть была чиста. В свободное время французы расхаживали по городу и могли заходить даже в корчмы.
— Послушайте, ребята, — сказал Брезик, — но как более тысячи человек поместились в двух отелях, этого я, ей-ей, не возьму в толк!
— Эту тысячу или, пожалуй, полторы тысячи следует понимать так, что около того, а может, и немного больше нас прошло через Венгрию за все время войны. Когда мы прибыли в Боглар, в первом транспорте было четыре офицера и почти четыреста солдат. Самое большее — это около тысячи, но в самом Богларе никогда не оставалось больше двухсот человек.
— А где же они находились?
— По всей Венгрии.
— А чем занимались?
— Тем же, чем и в Богларе. Пристраивались кто где, у кого какая профессия.
Около семисот человек работало в сельском хозяйстве. Но были и такие, которые устроились на более выгодных местах.
С оккупацией Венгрии такая жизнь кончилась. Временный рай прекратил существование. Богларский «Савой» разбежался. Немцы осмотрели все места, где было пристроились французы. В первые же дни около ста французов отправили в Германию. Заняли гимназию в Гёдёллё. Снова открыли лагерь в Селипе и за колючую проволоку сахарного завода посадили тех, кого схватили. Многие французы попытались бежать в Румынию, в оккупированную Югославию, некоторым благодаря фальшивым документам удалось остаться на свободе. Тогда и стала крепнуть идея бегства в Словакию, если там возникнут предпосылки для партизанской борьбы. Первые французы пошли на риск — и вот они уже тут.