Когда Брезик закончил, Величко лишь откашлялся, Черногоров молчал, а Лях хмыкнул.
С минуту стояла тишина. Потом Величко проворчал:
— Их командир ораторствует словно Наполеон, который был против нас. Правда, он-то хочет быть с нами. Что ж, пусть остается.
А недоверчивый Лях заметил:
— В конечном счете увидим потом, мужчины проверяются в бою.
С тех пор изо дня в день в Кантор приходили все новые французы. Усталые, измученные, но счастливые, что Венгрия осталась позади. Строили срубы, учились обращаться с оружием, полные решимости бороться с немцами.
И вдруг Лях сказал Брезику:
— Говорят, граф в Штявничке большая свинья. Прислуживает немцам. Надо бы немного проучить его.
Что ж, отправились проучить. В дом вошел Лях, остальные ждали снаружи.
Так уж случилось, граф «встречал» его с дробовиком в руках, и едва Лях вошел в комнату, выстрелил ему под ноги. Лях выскочил из дома.
— Это тебе дорого обойдется, — произнес он и дал по окнам очередь из автомата. А Брезик бросил несколько гранат. После этого слуги послушно вытащили на двор повозку, погрузили на нее то, что потребовали партизаны, и запрягли пару лошадей.
Назад возвращались более короткой дорогой, через лес. В ложбине, однако, повозка опрокинулась, и Брезику придавило ногу. Он услышал хруст и от резкой боли потерял сознание; пришел в себя, уже лежа в повозке, над ним склонился Лях.
— И напугал ты меня, друг. С ногой, похоже, дело скверно.
Да, так скверно, что врач в Канторе решил:
— С этим я не справлюсь. Надо его в больницу.
— Доктор! — Брезику кровь бросилась в лицо.
— Никаких разговоров! Я уже сказал. Тебе надо в больницу.
Его отвезли в Быстрицу. Объяснять врачам ничего не понадобилось: это были свои люди. Они только дали Брезику другое имя и сразу же — на операционный стол. Продержали там больше двух часов, а под конец наложили гипс.
— Это надолго? — обеспокоился Брезик.
— Здорово вас покалечило! Поэтому надолго!
— Чтоб вам пусто было! — облегчил он душу.
Но через два дня он от них удрал. В Кантор.
— Ну что с тобой делать? И с твоей гипсовой ногой? — пожимал плечами Лях. — Отвезу тебя в деревню. Там будет поспокойней.
Его отвезли в Склабиню и сначала на всякий случай устроили в сенном сарае.
Снабдили его едой, оставили сигарет.
— Быстрей вылечивайся. Здешние о тебе позаботятся. И мы будем заглядывать.
У него все тело болело от ничегонеделанья. Все вокруг бурлило, кипело, и он скрипел зубами, что не может принять в этом участия. Мысленно он тысячу раз перебирал все происшедшее: Секешфехервар, Дон, плен, Красногорск, Обаров, прыжок с парашютом, а теперь вот это. Он вышел из строя. И втайне он словно признавал, что его это оскорбляет: то, что должен был сделать он, теперь делают другие, и вдобавок без него.
— Еще постреляешь, не бойся, — утешали его товарищи. Они всякий раз привозили ему кипы газет. И он спустя столько лет вновь читал словацкие газеты. Но какие это были газеты! Просто свинство:
«В винном ресторане отеля «Блага» снова ежедневно оркестр всеми любимого Питя, он же — первая скрипка», — приглашало объявление с последней страницы.
В спортивном отделе нахваливали: «Отличный уровень первенства по волейболу в Банской Быстрице. Чемпион — ВШ Братислава».
А братиславский кинотеатр «Люкс» объявлял о премьере фильма «Золотой дождь», веселой комедии из жизни высших кругов.
Более свежие газеты сообщали о боях в районе Парижа и о тяжелой ситуации в Румынии.
«Словак» от 24 августа сводил счеты с партизанами, разоблачал их, показывая их «подлинное лицо»; утверждал, что в Нормандии не удалось окружить немцев; сообщал о тяжелых боях на территории между Прутом и Серетом и ликовал по поводу того, что на заседании городского совета в Прешове д-р Войтех Тука единогласно избран почетным гражданином.
В следующем номере «Словак» сообщал о «Путче румынского короля», а в статье «Словацкий народ не даст себя одурачить» признавал: «Было бы глупо утверждать, что у нас не существуют партизанские части, потому что мы могли в этом убедиться». В помещенном в воскресном приложении «Письме партизану» говорилось: «Среди партизан оказался, видимо, и ты, дружище, называющий себя словаком».
— Скоты, — сплюнул Брезик и стал читать только объявления, сообщения, программы театров и кино.
Аптекарь из Банской Быстрицы рекомендовал керосиновый спирт для ухода за волосами.
Учительская академия урсулинок сообщала о начале учебного года.
В кинотеатре «Наступ» демонстрировался шведский фильм «Гонимые судьбой», в кинотеатре «Урания» — «Королева цыган».
Радио трижды в день передавало известия для армии, приветы с фронта и приветы для фронта.
В спортивном отделе размышляли над приближающимся вторым кругом первенства футбольной лиги.
Кресты и памятники дешево предлагала фирма «Я. Малый, мастер каменотесных работ».
Гадалка из Модры предсказывала будущее.
Брезика особенно заинтересовало такое объявление: «Найду ли я семью, которая, назначив мне хорошую плату, поможет облегчить жизнь моих родителей или удочерит меня? Я — двадцатилетняя, образованная, порядочная девушка. Шифр: «Я вас не покину».
А когда прочитал рекламу: «Своего ребенка я люблю и «Бамбино» покупаю», отшвырнул «Словака» и выругался. Громко, от души.
Он вспомнил сына, которому шел уже второй год. А он его еще не видел. К тому же кругом происходили такие события. Вся Склабиня была на ногах.
Он не выдержал и вышел с костылями из сарая. Люди куда-то спешили, его словно и не замечали, словно забыли о нем, и он вдруг показался себе абсолютно лишним.
Для чего ему были все эти школы и курсы! — сетовал он про себя. Сел на лавочку перед домом, вытянув перед собой ногу в гипсе, а костыли прислонил к стене.
Откуда-то издали до него доносились отзвуки боев. Порой словно гремел гром. Он был искушенным солдатом, понимал, что это артиллерия. Небо то и дело перечеркивали самолеты.
Из Стречно вернулся Черногоров и сказал:
— Германское государство Бисмарк создал, собственно, в войнах с Францией. Война за освобождение в Германии всегда значила борьбу против Франции, а во Франции — всегда войну с Германией. Отсюда можно понять чувства французов к немцам и наоборот. Теперь я снова это вспомнил.
Из Дубной Скалы вернулся Лях и сказал:
— Я читал о французской революции, что француз — это почти то же, что революционер. Теперь я это сам увидел.
Надо было отступать из Склабини. Брезика отвезли в Мартин. Оттуда в Нецпалы, потом в Требостов, а оттуда в Дивяки. Там он сказал себе, что с него хватит. Разрезал штыком гипс, и, не утруждая себя лишними заботами о своем внешнем виде, отправился в путь, опираясь на палку. Его довезли до Святого Крижа. А там всплеснули руками:
— Ты что, белены объелся? В таком состоянии? С палкой?
Во время того боя у Яновой Леготы и Ловчи он был в штабе в Святом Криже. Оттуда его послали в Детву.
Погода была собачья. Осень заявила о себе дождем, холодом, серым небом. Рана болела. Детва была переполнена войсками. Раненые лежали во дворах и амбарах. Около одного сарая он встретил санитарку из соединения французов. Они были знакомы.
— Ну что нога? — поинтересовалась она.
— Видите! Уже хожу. Могу с вами и чардаш сплясать. А что вы тут?
— Ищу своих раненых. Лежат кто где. Их уже человек пятнадцать. Трех я нашла даже в гараже. Сейчас его переоборудуют в медпункт. Наносим дров, поставим печку, затопим, им будет полегче. Они простужены, температура, колики.
— А вы все еще у французов?
— Я ведь о них и говорю.
Ему было интересно, нет ли среди них тех из Кантора, которые рассказывали ему о Балатонбогларе.
Брезик доковылял с сестрой до ближайшего гумна. Там, съежившись под одеялами, лежали четверо — заросшие, с воспаленными лицами, продрогшие.
Они встретили сестру приступами кашля и взглядами, полными надежды.
Сестра что-то спросила у них по-немецки. Они отвечали бессвязно или молчали. Она поправила им подушки, дала лекарства.
— Здесь я для них большего сделать не могу, — беспомощно развела она руками. — Они еще мальчишки, бежали из Дубницы, но выдержали столько, сколько бывалые солдаты.
— А те где сейчас?
— Вот-вот будут. Из Святого Крижа. Меня, собственно, послали вперед.
Они прибыли ночью, он встретился с ними лишь на другой день. Как они изменились!
Это были уже не те разговорчивые и даже чересчур веселые парни, отправившиеся на войну с песнями и шутками.
Закалившиеся в бою, пропитанные запахом пороха, с лицами, полными решимости, шагали они в колоннах.
Трехцветные ленточки, пришитые на рукавах, служили, собственно, поводом для приглашения в гости, ответ «Француз» — надежным паролем, когда их вечером останавливали патрули.
Да, это были они, кавалеры, элегантные, как всегда, но совсем непохожие на тех, которых он видел в Канторе. Словно от вчерашнего дня их отделяла полоса тени.
К ним прибавилось много новеньких, особенно с фабрик в Поважье.
А капитан и теперь не изменял своей привычке: сырое молоко и пятьдесят сигарет ежедневно. Пикар, его тень, постоянно, с той же тщательностью писал свои бумаги. Бронцини даже расширил свой запас ругательств. А приятный тенор Альбера Ашере, железнодорожного контролера из Парижа, продолжал пожинать лавры за исполнение песни «Je suis seul ce soir», — ему приходилось повторять ее снова и снова.
Брезик увидел и новых. Капитана Форестье, офицера запаса, юриста из Монпелье; парижанина лейтенанта Гессели; младшего лейтенанта Донадье, студента-юриста из Марселя. Они работали в Дубнице как военнопленные и, бежав оттуда, вошли в состав соединения.
Брезика пригласили за стол. Французы сидели с русскими и хозяевами.
Ели досыта, основательно.
Вспоминали Кантор, первые дни. Но не вспоминали мертвых. Прошлое не существовало. Только будущее.
— Знаете, что о вас говорят немцы? — объяснял француз русскому. — Что вы всегда умеете уловить нужный момент — когда собирать камни, а когда их бросать. С нами дело хуже. Француз для немца — это поверхностный, непостоянный, болтливый, преувеличивающий все на свете человек. И еще утверждают: Франция — это счастливая семья, по воскресеньям пирог и шампанское.