Лежала она у мутной Литавицы, в низине, и вели к ней три дороги, что уже само по себе было скверно. С юга, откуда могли нагрянуть немцы, она распахивалась вся, точно золотые ворота. И именно там торчали эти невзрачные цыганские хибарки. Над ними на горе высился костел с кладбищем, а за ним тянулись по косогору полосы угодий, окаймленные на гребнях гор лесами.
Капитан покачал головой… Не лучшее место для обороны.
А народу толпилось тьма-тьмущая! Солдат, отходивших от венгерской границы. Телег, стонавших под грузом и спешивших на север.
— Скопище поболее, чем в день Шимона Юды, когда здесь бывает ярмарка, — говорили сеноградцы.
Однако приказа отступать дальше капитан не получил. А это значило оставаться на месте и поступать так, как положено командирам в подобной ситуации.
Прежде всего следовало собрать людей, рассеянных по всей округе. Бойцы Пейра находились в деревне Немце, Лафуркад нес патрульную службу у главной дороги, Ашере аж в самом Пренчове. Надо всех стянуть в Сеноград.
Они с Лацко разработали план обороны. Распорядок дня. Подобрали пароли. Расставили патрули, где словацкие, где французские. На дороге от Крупины, у часовни, установили второй пулемет.
Когда пожалуют немцы? Откуда?
Они налетели с грохотом. Как буря. Раньше, чем их ожидали. Всего через два дня.
И не пешим порядком. И даже не на лошадях, велосипедах, мотоциклах, машинах, как обычно. Ворвались с трех сторон на танках, бронемашинах, вооруженные пулеметами, смели патрули, разнесли в пух и прах все, что попалось на пути, уничтожили сопротивлявшихся, раздавили гусеницами живое и неживое.
Разве одолеешь такую железную лавину автоматами, пулеметами, пистолетами и одним-единственным противотанковым ружьем? В селе, по самые крыши набитом беженцами, детьми, женщинами, стариками? Кто возьмет на свою совесть кровопролитие, если начнется настоящий бой? Лацко? Де Ланнурьен?
Не оставалось ничего иного, как отступить.
В ложбине возник солдатик с поврежденной рукой, и по мере того, как он приближался, яснее вырисовывались руки, ноги, винтовка, потом уже можно было различить зеленый цвет формы, сапоги, головной убор, походку, лицо.
— Немцев там нет. Пойдемте, — радостно кивал солдат-лацковец. — Деревня называется Дольны Тисовник.
Они спустились вниз. Нашли почту. Телефонная связь действовала. Им сказали, что французы в Детве. Позвонили туда, сообщили, что живы. Вечером были уже у своих.
Первым примчался штабной писарь.
— Гляди! Долго жить будешь! — Он показал ей исписанный лист бумаги, на котором перечеркнул ее имя.
— Что за чушь? Что за список? — удивлялась она.
— Раненые, пропавшие без вести и убитые.
— Я ведь не убита, я жива! — возмутилась она.
— Конечно. Но числилась среди пропавших без вести. А ты — вот она. Поэтому будешь жить долго. — Он попробовал улыбнуться, но улыбка получилась горькой.
Она взяла у него из рук бумагу.
В списке, датированном 20 октября 1944 года, кроме зачеркнутых имен командира и ее, оставалось восемь убитых, Карол и Людовит Мельцеры, девятнадцати и двадцати лет, кремницкие рабочие.
Йозеф Повожан, шахтер двадцати одного года из Горной Веси.
Марсель Реймон, тридцатитрехлетний француз из Талланда.
Неизвестный партизан.
— Что за неизвестный? — спросила она.
— Говорят, советский. Нашли его, раненного, на краю деревни. Приказали крестьянину съездить за ним и привезти к дому священника. Узнав, что это русский, немцы тут же убили его. Очередью из автомата, прямо в грудь. Изверги! — сказал писарь и сплюнул. — А вообще, Альбинка, здорово, что ты вернулась. Мы уж прямо не знали, как быть с ранеными, — жаловался писарь.
— Где они? — очнулась она от мыслей.
— В разных местах. Здесь в первом доме лежит Леманн.
— Лейтенант?
— Ага. В ногу угодило.
Раненый лежал на постели, у него был жар, бедро стягивал неловко наложенный бинт, пропитанный кровью. Он было приподнялся, но тут же рухнул на подушку, болезненно сжав зубы.
— Альбина, как хорошо, что вы живы. Мы все так боялись за вас, — сказал он.
— Ну-ка покажите ногу, лейтенант! — приказала она ему.
— Здорово меня задело.
— Здорово! — покачал головой Пикар. — А потом пять километров топал пешком.
Она сделала ему перевязку.
— Что вы скажете? — Он не спускал с нее глаз.
— Кость не задета, это хорошо. Но ногу надо показать врачам.
— А воевать смогу?
— О, еще навоюетесь, — успокоила она.
В соседнем доме стонал Коссар. Тот самый паренек, что недавно пришел из Дубницы. Ногу прошило автоматной очередью. Она перевязала и его.
— Ну что с ними? — спрашивали командиры.
— Леманна надо немедленно везти в Зволен, если госпиталь еще работает. Быть может, его немедля переправят через линию фронта. И Коссара тоже. Плохи его дела, — вздохнула она.
Резкий порыв ветра ударил в окна. Дождь хлестал по стеклам.
А ведь еще утром, как только раздался первый выстрел, подумала, что будет дождь. А потом обнаружила, что в этих топях, лужах, воде и грязи у нее прохудилась туфля. Словно потерянная, вглядывалась Альбина в это непогодье.
Что же впереди?
Твердо знала она лишь одно: впереди будут только бои.
«Г»
Это примерно шесть бланков формата А2, на каких обычно пишут декларации о доходах, автобиографии, прошения или торговые обязательства. Но на этих листах нет отпечатанных граф, вопросов, пометок, заголовков, они просто разлинованы на строки и столбцы.
— И что строка, то судьба.
— Что столбец, то история.
— Строк всего лишь шестьдесят.
— А столбцов? Кто их станет считать?
Они построены ровно, колонками и шеренгами, словно воинские части. Имя больного. Место жительства, продолжительность лечения. Диагноз.
Дело озаглавлено: «Список французских участников Сопротивления в Словацком национальном восстании, находившихся на излечении в больницах Зволена».
В начале и в конце списка печати.
Подлинность его удостоверена неразборчивой подписью нынешнего директора.
Список составлен по основным реестрам больницы в Зволене и госпиталя «Г». Потребовались долгие часы работы, чтоб пролистать тома в тысячи страниц, прочитать тысячи имен до того места, где был зарегистрирован первый французский раненый. А потом еще десятки страниц и имен, среди которых разбросаны пять дюжин его земляков вплоть до того, последнего. А между этими двумя именами в обеих книгах безмолвствуют имена сотен искалеченных, израненных, переломанных, окровавленных словаков, русских, украинцев, чехов, киргизов, татар, американцев, сербов, болгар, бельгийцев, испанцев и канадцев, живых и мертвых, отмеченных крестиками, порой с указанием вероисповедания, порой места службы и даже места ранения.
Есть тут и одна ошибка. Солдат Ярмушевский назван поляком. А он, собственно, был французом польского происхождения.
Итак, все ясно и наглядно. Кроме диагнозов. Жалкие остатки гимназической латыни не позволяют мне в них разобраться.
Мужчина, сидящий в кресле напротив, объясняет мне, что первое название, например, обозначает огнестрельное ранение шеи и открытый перелом правой плечевой кости и левого предплечья. Второе — это огнестрельное ранение спины с правой стороны. Третье — перелом ребер с левой стороны. А последнее — обыкновенное сотрясение мозга.
И поскольку в следующих строках и колонках шести бланков опять все те же огнестрельные ранения и опять же ранения и одни только ранения, то я уже больше не касаюсь этого. В конце концов, стоит ли сегодня, через столько лет после войны, ворошить историю до последней подробности? Поэтому я задаю сидящему напротив мужчине более правомерный вопрос: «Вы помните еще кого-нибудь из них?»
В то время он был главным врачом. Надпоручиком запаса. Он гинеколог и хирург. Ныне доктор наук, профессор.
Он берет бумаги, надевает очки. Вижу — обстоятельно просматривает строку за строкой. Я этот список знаю на память. И потому представляю себе, что именно он читает.
Первый. Жорж Вердье. Место жительства — прочерк. Находился на излечении с 3.9.1944. Диагноз: огнестрельное ранение шеи слева.
Жорж Вердье? Нет, Жоржа Вердье он не помнит.
Второй. Морис Пике. Место жительства — прочерк. Находился на излечении с 3.9 до 8.9.1944. Повреждение грудной клетки.
Мориса Пике он тоже не помнит.
Третий. Люсьен Батиз, огнестрельное ранение головы.
Нет, Люсьена Батиза он не помнит.
А пятый? Морис Докур? С третьего по восьмое сентября? Сотрясение мозга? Нет, пожалуй, не помню.
Да, удачным разговор не назовешь, думаю я с грустью. До сих пор все шло куда лучше.
В предыдущих беседах мы обнаружили много общего, что сближало нас: песни Беранже, стихи Верлена, последнюю книгу Франсуазы Саган, симпатии к Дебюро из чешского Колина, который «поведал все, хотя не сказал ни слова», — и удивление по поводу того, что французам неизвестен Славков, а лишь Аустерлиц. Коснулись мы и Мюнхена, и призыва Роллана избежать дипломатического Седана, Даладье, Блюма, Лаваля, Петена, де Голля, и, естественно, всей этой «странной» войны. Профессор вспомнил Лагарпа: «Во Франции в первый день царит восторг, во второй — критика и в третий — равнодушие». И добавил еще из Ламартина: «Французы — скучающий народ». И в завершение этой части разговора мы не раз коснулись галереи прустовских героев с их удивительным литературным долголетием, сознательно стараясь при этом не осложнять представления о гениальном художнике нашими рассуждениями о том, всегда ли соответствовали его эмоциональные оценки величию его духа и таланта.
— Пожалуй, не назовешь это «поиском утраченного времени», если мы еще раз попытаем память. Что вы скажете на это, профессор?
Мое замечание не показалось ему странным.
— Ну, допустим, шестой?
— Жан Ришар? С третьего по восемнадцатое? Огнестрельное ранение головы? Это были, — потирает он виски, — вообще первые раненые. Их привезли из Стречно, Дубной Скалы и Вруток. Изрядный поднялся из-за этого переполох. Вы, верно, можете представить себе провинциальную больницу. Маленький обыкновенный город, где каждый о каждом знает все, маленькие заботы, обычные пациенты. Аппендиксы, язвы желудка, двенадцатиперстной кишки, геморрой, гастриты, время от времени какое-нибудь ножевое ранение в спину, порой разбитая голова, рука, попавшая в молотилку, сломанное ребро, кесарево сечение как нечто из ряда вон выходящее, отрубленные пальцы, диеты, истории болезней, сестры в миленьких чепчиках, накрахмаленных передниках и их вечные романчики с дипломированными врачами, утренние анализы, обходы, перевязки, стало быть, как видите, ничего, на чем можно было бы сделать научную карьеру, где бы мог родиться словацкий Гарвей или Барнар. И вдруг война. Восстание. Оно ворвалось к нам в одну ночь и опрокинуло весь заведенный порядок. Оно превратило больницу в лазарет и наполнило ее криком, запахом лизола и потных тел. Хаос, срочные операции, которые час спустя были бы бесполезны, напряжение, жалобы, переливание, дезинфекция, карболка, хлорка, и снова и снова раненые — это была наша каждодневная жизнь. Кто же в состоянии запомнить столько имен?