Да что толку от этого!
Завтра надо пройти под Дюмбьером. Там, где «Мора на Дюмбьеровых гольцах ищет корень бедренца». Там пробираться придется сквозь льды и сугробы, если, конечно, в этой пурге до утра они не превратятся в сосульки. Он закрыл глаза. Вот и вправду был бы видик! Одиннадцать заледенелых колод! Вот бы швабы повеселились. Одиннадцать замерзших апостолов, притулившихся друг к другу у потухшего костра в этой бревенчатой развалюхе, что была когда-то овчарней. Под кручами Дюмбьера, где бродит, точно призрак, та самая в белой простыне и ищет, пока их не настигнет. Настигнет? Никогда! Никогда! Они пройдут! Обязательно пройдут. Назло этой ведьме Море в белой простыне. Усталое тело проваливается в бездну. Они пройдут!
Подъем! Скорее в путь! Разделить скудные запасы пищи — все, что осталось.
Растопленный снег кипит в котелке, сухие малиновые ветки заменяют чай.
В путь! К Дюмбьеру!
Идут гуськом. Левая, правая. Снегу стало еще больше. По икры, по колено. По пояс. Уже не шаги, а шажки, каждое движение отнимает последние силы. Поднатужиться! Сжать зубы! Еще шаг. Первый. Пятый. Десятый. Считать до десяти. До десяти. И опять до десяти. До двадцати! До ста! По пояс в снегу. Потом по стланику. По камням. Лишь бы не оступиться: тогда конец. А как менять очередность идущих впереди и пробивающих след? В этом белом мраке, в который они погрузились? Кто замыкает колонну? Кто идет впереди? Впереди — капитан. А сзади? Кто его знает? Сколько часов они уже идут? Уже близится полдень, что ли? Из мглы выступила каменная стена. Черная, мрачная, отпугивающая. Кручи, лед, камни. Задевают о них ногами. Привал!
Валятся там же, где стояли. Прямо в снег. Дышать нечем. Молча делят последние ломти хлеба. Без звука передают их из рук в руки. До слов ли теперь! Силы на исходе. На тело наваливается бесконечная усталость. Подумать и то противно, что через минуту придется встать, подняться на ноги. Все восстает при мысли, что надо будет опять окунуться в эти свинцовые тучи, в дикую свистопляску ветров. Неудержимо тянуло вздремнуть, хотя бы на миг, в этом защищенном от ветра месте.
Подъем!
Солдаты! Проявите мужество! Встаньте!
А ноги совсем затекли. Каждый шаг — мучение. Каторга! Почему в жизни так много страдают?
Шагом марш!
Какого напряжения сил требуют эти слова!
Вихри сотрясают шеренгу. Резкие удары ветра душат. Наполняют слезами глаза. Отрывают воздух от губ. Где же спина идущего впереди?
Белые вихри пурги завладели этими жалкими созданиями, неистовствуют над этими немощными червями, дерзнувшими войти в ее царство. Где спина бредущего впереди? Где его винтовка? Заплечный мешок? Его шинель? А где лицо того, что идет сзади? Залепленное снегом, изможденное? Боже, кто же из них кто? Полное бессилие. Мы никогда не дойдем. Все чувства притупились. При резком движении темнеет в глазах. Обессилевшему телу хочется одного: свалиться и уснуть.
Впереди глубокий по пояс след, проложенный товарищами. Теми, что не упали, не уснули, что карабкались вверх по склону. Каждое движение — мука мученическая. Изнуренному телу не хватает воздуха. Ветрище оглушительно воет. Пот пропитывает насквозь рубаху. Стекает струйками по спине. Однако стоит на мгновение остановиться, и вьюга тут же проникает сквозь дырявую форму до самых костей, тело трясет в ознобе.
Э, да тут кто-то лежит! Кто это? Обмотанный рот, шапка, надвинутая на лоб, закрытые глаза, желтое лицо, синие губы. Кажется, вот-вот легкие лопнут. Ноги совсем не слушаются. Это тот предел человеческого отчаяния, когда уже все безразлично.
— Встань! Погибнешь!
Ах, вот оно что! Пожаловала-таки белая Мора, кожа да кости, со своим коренцом-бедренцом! Приманила! «Садись отдохни. Не торопись». Стало быть, это ты, ведьма? Не бывать тому!
— Эй, ты же умрешь! В бога-дьявола твоего французского! Встань!
Он очнулся от дремы. Сел. Что-то забормотал. Да кто тебя разберет, француз! Небось диву даешься, что сидишь тут, верно? Ты задремывал? Тебе холодно? Онемели пальцы на ногах? Стукни по башмакам! Станет больно, значит, порядок. Кровь в пальцах придет в движение. Не отморозишь! Не понимаешь? Гляди. Подходят твои. Лезут по нашим следам. Встань. Ты не должен сдаваться. Видишь, они уже здесь. Идем. Мы поможем тебе. Скоро пройдет. Встали на ноги. Поджилки трясутся, да? Весь трясешься? Сил нету? Ты уже ничего не смыслишь? Это неправда! Вздохни глубоко! Сожми зубы! Давай же!
Начиналась настоящая битва за жизнь.
Они шли как лунатики. Пядь за пядью карабкались к гребню. Вконец отупевшие, ведомые лишь желанием взобраться на самый верх.
Появился лед. Пока еще возможно было, они вырыли в снегу яму. Красными закоченелыми руками. Яму большую. Для всех. Если кто останется снаружи — замерзнет.
Есть уже нечего. Они лежали как мертвые. Задеревеневшие. Неспособные что-либо чувствовать. Вздремнуть? Так ведь уснут навсегда! Как и те восемьдесят четыре человека из второй авиадесантной.
Встать! Выпрямиться! Вперед!
Теперь уже каждый сражался с самим собой. Перед глазами тьма кромешная. В голове пусто. На душе тоскливо. Шаг невоенный. Карабканье. На четвереньках. Они ползли, смертельно измученные. Окоченевшие руки искали опору. Из последних сил. Отчаявшиеся лица. Вытаращенные глаза. Искусанные губы. Куриная слепота. Конец? Или жизнь? Уцепиться. Чуть продвинуть обессиленное тело. Упереться одеревенелыми ногами. Смерть? Жизнь? Еще на пядь. Легкие просто разрываются. В голове гул. Голгофа. Крестный путь. Терзание. Одурь. Конец. Крест. Крест. Какой крест? Такие стоят у них на выселках. Нет же! Тут не стоять такому кресту над оледеневшим Рудольфом Курчиком с чеханских выселок и над этими французами. Не бывать этому! Никогда!
Вперед! Уцепиться рукой! Подтянуться. Пододвинуться. Упереться. Сопротивляйся, упирайся, Дюмбьер! Защищайся! Вихрем, пургой, снегом, стужей, льдом. Все равно одолеем. За этим обрывом бездна! Перейдем! Легкие разорвутся! Перейдем. Вьюга сметет нас? Перейдем! До гребня далеко? Перейдем!
Руки и ноги само собой тянутся к гребню. Лед кончился. Кто-то упал в снег, корчится от болей. Его обходят. По сантиметрам карабкаются к надежде. Шаг. Отдых. Два шага. Отдых. Теряя дыхание, увязают в снежных глубинах. Но шаги, завоеванные из последних сил, приближают тело к спасению. Белый мрак словно рассеивается. Развиднелось на несколько метров.
Внезапный крик.
Кто кричал? Кто мог нас в этом вихре услышать? Впереди зачернела какая-то точка. Невероятно темная в белой мгле. Кто это? Капитан? Нет. Кто-то явно размахивает руками. И опять кричит. Теперь голос отчетливо слышен. Все поняли. Словно молния блеснула впереди. И солдат, упавший в снег, поднялся и на четвереньках пополз вперед.
Гребень был рядом. То самое место, где они собирались перевалиться через гору. И они устремились туда. И к этой черной фигуре с воздетыми руками.
Ардитти, да, это был Ардитти, неугомонный острослов, певун, это он оказался наверху первым.
Он воткнул свою палку на вершине, словно знамя победы, и они поспешили к нему. Доползли и рухнули наземь. Без слов. Выжатые до предела. Кто-то судорожно смеялся. Он лежал ничком, из развалившихся башмаков торчали черные, смерзшиеся портянки.
В таких местах у них на лазах обычно стоит крест.
Минуту, путник, погоди,
Долину сверху огляди,
Кривани голубую высь —
Потом Иисусу поклонись…
А тут?
«Вой все слышен одичалый, стоны сотрясают скалы… только дышит свет вольнее, час желанный, жизнь светлеет».
В самом деле?
А мы все же обвели вокруг пальца ведьму с бедренцом! Кто это «по Дюмбьеру все ходил, с бурей в пропасть угодил»? Мы, что ли? Черта с два!
Глубоко внизу клубились облака. Мягкими перинами устилали долину. Сквозь белый пух пробивались горные хребты. Сияло солнце. Вдали сверкали Татры. Но ветер не унимался, пробирала дрожь.
— Курчик! Тачич! — кричал капитан. На коленях у него была разложена карта.
Ноги не слушались. Он не мог встать.
— Что дальше?
— Прямиком на Лученец не получится. Под Брезно долина широкая, так ее не перейти. Надо искать место поуже.
— Поуже?
— Дальше напротив Грона долина у́же. Хотя бы у Бацуха.
— А где он, Бацух?
Нашли Бацух. Сверили по компасу.
— Так! — Капитан указал на юго-восток.
— Ну и порядочный крюк! — засомневался Тачич.
— Да, зато долина там уже.
Капитан определил направление. Сосчитал хребты.
— По пути будет деревня. Как это читается? Ну-ка, Курчик!
— Яраба.
— Вот как, Яраба.
И началось скольжение вниз по склону. Ноги дрожали. Кто там увяз в сугробах? Спускались, тормозили пятками. Съезжали на спинах, потом опять окунулись во мглу, в белый мрак. В нем и натолкнулись на лесную полосу. А за ней — на избу лесорубов. Настоящее пристанище с крышей, стенами, печкой, первое с того дня, как они отправились в этот марш жизни и смерти. Здесь, около горячей печи, обвешанной портянками, они и провели первую ночь на погронской стороне.
А в следующую ночь постелила им сено на амбарном чердаке Яраба, первая деревня на их пути к свободе. Наевшись хлеба с теплым молоком у тамошнего сапожника, починившего им и башмаки, вышли они в пургу под небо, обремененное снежными тучами.
Они пересекали долины и хребты, долгими часами спускались и поднимались в гору, пока не набрели над Бацухом на покинутую хату.
Печь, постель, тепло. Уснули, не сняв одежды и обуви.
Шестую ночь они провели в домишке на окраине Бацуха. Какой-то незнакомый человек смело привел их сюда. Он сам пришел к ним на лесную опушку и пообещал, что завтра проведет их через долину, кишащую немцами. И провел их на рассвете, когда вся деревня спала. Овраг, шоссе, железнодорожная насыпь, колея, мост через замерзший Грон, быстро, живее! Наконец-то лес. Гора. Укрытие. Прощай, неведомый благодетель!
Переход длился целый день. Опять переночевали у лесорубов. Пустая деревянная изба встретила их кафельной печью. Огонь ободряюще пылал. Веселей стало. И горы были пониже, и снегу поменьше, лишь до половины икр, и холод не такой лютый.