Ломая печати — страница 59 из 62

5 ноября он приступил к массовым казням. В этот день, как свидетельствует главный реестр, этот длинный изверг в очках истребил около двухсот заключенных. Пленных, солдат, партизан, участников Сопротивления. Он расправился с ними в соседней Кремничке.

«Немцы привезли узников в автобусах и остановились ниже деревни у противотанкового рва», — рассказал следователю Ондрей Кнапко — старший, предварительно ознакомившись с установлениями закона. «Первыми вышли вооруженные немцы. За ними арестованные. Их повели в гору, к акациевой роще. Там их выстроили в одну шеренгу и стали стрелять в затылок. Казнь началась рано: между пятью и шестью утра. Я видел, как убитые падали в яму. Слышны были страшные крики, стрельба. Потом немцы вернулись через Кремничку в Банску Быстрицу. Все эти зверства я видел из своего дома, он стоит в четырехстах метрах от этого места. Через несколько дней я с другими жителями отправился туда. В яме размером примерно четыре на четыре метра я увидел трупы, было их до половины ямы. Когда я во второй раз пошел посмотреть, яма была уже полна по самый край, кровь стекала по противотанковому рву, в направлении Грона. Трупы уже были засыпаны землей, а сверху прикрыты ветками и листвой».

По имеющимся свидетельствам после пятого ноября немцы зверствовали под Кремничкой двадцатого числа, затем в декабре, январе, вплоть до одиннадцатого февраля 1945 года.

В этот период в главном реестре под номером 360 значится капитан доктор Жерар Форестье, родившийся 20 декабря 1907 года в Туле, француз, католик, адвокат, задержан 5 ноября 1944-го службой СД Банска Быстрицы, а 21 ноября направлен без справки об освобождении назад в ту же службу с обязательством возместить расходы в сумме 288,90 словацкой кроны.

Он тоже убит в Кремничке?

Одна из медсестер части, находившаяся при капитане Форестье до самого конца, вспоминает, что после долгих блужданий в тумане, под дождем, после стычки с немцами, когда они, замерзшие, больные, в лихорадке, лишились вещмешков, лекарств, еды, шинелей, после того как они укрывались в яме вывороченного с корнями дерева, 4 ноября их и еще трех солдат и чешского жандарма взяли в плен в доме лесника в Святоондрейской долине. Через день их доставили в тюрьму в Банска Быстрицу, в тот же вечер допросили, а через несколько дней Форестье прислал медсестре короткую записку, в которой просил о заступничестве Красного Креста для двух британских парашютистов, которые находились с ним в камере. И это все. Осталась только запись в главном реестре:

«21.11.1944-го передан СД Банска Быстрица без справки об освобождении».

Под номером 997 — Жак Кранзак, родившийся 21.9.1920-го в Париже, француз; католик, студент, арестованный 2.12.1944-го, освобожденный 9.1.1945-го — тридцать девять дней спустя; расходы, насколько можно разобрать по небрежно нацарапанным цифрам, составляли 421,20 словацкой кроны.

Годы спустя, после войны, из Франции в Чехословакию пришло письмо:

«Д-р Людвик Набелек.

Банска Быстрица.

Уважаемый господин,

пишут Вам мать и отец, которые уже долгие годы скорбят по поводу потери своего единственного сына и не могут с ней примириться.

Знакомые сообщили нам, что Вы лично знали нашего сына и поддерживали с ним дружеские отношения. Мы также узнали, что Вы видели, как он погиб, и что знаете даже место, где он был похоронен. Будто бы это маленькая деревня в Словакии.

Поэтому мы заранее благодарим Вас за любезность и доброту и просим развеять ту неизвестность, которая так мучит нас и лишает сна.

Не будете ли Вы так добры сообщить дату его смерти? Чего только не наговорили нам! Сразу после войны нам сообщили, что нашего незабвенного Жака схватили немцы и труп его нашли на улице одного города, название которого мы так и не знаем. Французские военные власти уведомили нас, что он умер 24 ноября 1944-го, совершив героический поступок — взорвал деревянный мост под Гронским Бенядиком. Другие известили нас, что ему удалось бежать, что он скитался с 24 ноября по 2 декабря 1944-го, когда был задержан и брошен в тюрьму в Банска Быстрице. До 9 января 1945-го он оставался в тюрьме, откуда его увезли немцы. О его пребывании в тюрьме нам сообщили из Братиславы через женевский Красный Крест. Он же известил нас, что срок пребывания именно так и обозначен в тюремной регистрационной книге и его окончание точно соответствует этой дате.

Это все, что мы знаем о последних днях жизни нашего сына.

Поэтому очень просим Вас — не сочтите за труд сообщить нам некоторые подробности вашей встречи, как долго Вы были знакомы с ним и где он был убит, видели ли Вы это собственными глазами?

Примите нашу благодарность и сердечную приязнь.

Ж. и Р. Кранзак».

«12, рю Далу, Париж, 15.

Уважаемые госпожа Кранзак и господин Кранзак, соблаговолите принять мои извинения за то, что не ответил Вам тотчас. Но я хотел сообщить Вам по возможности больше сведений, а для этого мне нужно было поговорить с людьми, которые были в тюрьме с Вашим сыном и со мной.

Весьма сожалею, что приходится писать Вам такие печальные вещи и бередить Вашу боль. Но полагаю, что Вам хочется узнать как можно больше о последних днях Вашего сына, с которым нас действительно связывали дружеские отношения.

Прежде всего хочу рассказать Вам, как мы встретились с Жаком. Я участвовал в восстании в рядах студенческого охранного отряда, немцы схватили меня и шестого ноября заключили в банско-быстрицкую тюрьму, которая стала собственно тюрьмой гестапо. Там было два отделения, мужское — в три этажа и женское. В мужском отделении немцы на первом этаже держали гражданских, на втором — офицеров, жандармов и членов авиадесантной бригады, на третьем — солдат и партизан. Этих было больше всего. В женском отделении условия были невыносимые. В некоторых камерах было до ста заключенных, так что не все могли сидеть одновременно, большинство стояло, а уж о ночном отдыхе и говорить не приходится. Охраняли тюрьму эсэсовцы, а командовал ими садист и убийца Мюллер. Время от времени приходили гестаповцы Фик и следователь Зилле, оба немцы из рейха. Внутреннюю охрану осуществляли словацкие надзиратели. Невзирая на запреты гестапо и СС, они приносили и выносили записки, устраивали узникам встречи, помогали продуктами, лекарствами, одеждой.

Затрудняюсь сказать что-либо о вместимости тюрьмы в нормальных условиях. В дни же нашего заключения арестантов было примерно около восьмисот. В камере для четырех нас было двадцать, а то и тридцать — на один соломенный матрац по три-четыре человека. Среди этого множества узников — от детей до стариков — было немало раненых и больных.

Вас правильно информировали: Жак действительно взорвал мост под Гронским Бенядиком, и в конце ноября или начале декабря его схватили и заключили в тюрьму в Банска Быстрице. Вместе с ним там было пятеро других французов, его товарищей по борьбе: Рене Бонно, Антуан Сертэн, Робер Феррандье, Морис Докур и Эдуар Эду, который был до этого ранен, но в тюрьме, подобно другим, числился здоровым. В тюрьме нашлись люди, знающие французский. Мы пользовались любой возможностью, чтобы поговорить с вашими ребятами. Словаки-надзиратели содействовали этому. С их помощью мне удалось послать в Красный Крест известие о французах, томившихся с нами, и их имена. И мы получили возможность уведомить их о том, что немцы вывозят узников за пределы Банска Быстрицы и казнят. Они же доверительно сказали мне, что, посоветовавшись, решили — в случае, если их будут вывозить из тюрьмы, любой ценой попытаться бежать. И уточнили: побегут врассыпную.

Шестого января, еще затемно, Мюллер, как обычно, читал имена узников, которых намечено было вывезти из тюрьмы. Они выходили из шеренги и собирались в одном конце коридора. В гробовой тишине и полном страха ожидании прозвучали и имена наших французских друзей. Вскоре после этого их увезли. Мы не успели сказать друг другу ни слова. Только обменялись взглядами. Они знали, что их ждет верная смерть. Много позднее мне стало известно, что они сохранили твердость духа до конца и слово свое сдержали. Однако при попытке к бегству все погибли.

Но Вашего Жака по неведомым для меня поныне причинам тогда не вызвали и не увезли. Убежден, что он случайно выпал из поля зрения немцев. Поскольку он остался с нами в тюрьме, мы сделали все, чтоб его спасти. Самое важное было перевести его с третьего этажа, где находились солдаты и партизаны, на первый, где были гражданские. Для этого необходимо было раздобыть штатскую одежду, ибо Жак все еще был в форме словацкого солдата. Банско-быстрицкий дантист Карол Лишка прислал ему костюм, я до сих пор помню его — серый, с рисунком «рыбья кость», и в этом костюме нам удалось после одной из прогулок провести его в камеру первого этажа, в которой был я. Это во многом облегчило его участь.

Жак, как и все мы, с надеждой ждал часа освобождения. Но случилось так, что примерно через неделю после того, как увезли его товарищей, в тюрьму доставили еще пятерых французов. Их поместили в камеру на третьем этаже. Они были в ужасном, жалком состоянии. Меня, врача, и то к ним не пускали. Жак решил помочь им. «Это мой долг», — заявил он. Однажды после прогулки на тюремном дворе он смешался среди узников третьего этажа. Но, к несчастью, Мюллер заметил это — ведь пятеро новичков были в военной форме, — и на своем базарном словацком проревел, что, мол, он делает на третьем этаже, когда гражданским положено быть на первом. Жак ничего не ответил, не желая выдать себя. К еще большему несчастью, словак-надзиратель, решивший помочь ему, — он знал, о ком идет речь, — сказал Мюллеру: «Зря вы на него кричите, он ведь не понимает вас. Как-никак — француз!» И тем самым поставил крест на судьбе Жака. Его тут же перевели в камеру к новоприбывшим французам, и с тех пор я его уже не видел.

Вы спрашиваете о дне смерти Жака. Я не думаю, что это случилось 9 января, как записано в тюремной книге. Здесь кроется явная ошибка, и это опять же свидетельствует о том, что Жак, несомненно, выпал из поля зрения немцев. Мы были вместе в камере по меньшей мере неделю уже после того, как его пятерых товарищей увезли из тюрьмы, а произошло это 6 января. Я скорее могу согласиться с тем, что Жака немцы казнили под деревней Кремничка, в пяти километрах от Банска Быстрицы, вместе с пятью французами, прибытие которых в тюремной книге датировано четырнадцатым января, а выписка — двадцатым. Это были Морис Симон, Шарль Маре, Фран