ОТВЕТ. Чтобы в случае нападения партизан со стороны леса печь и территорию, где производились акции, можно было бы защитить огнем. Мне известно, что пулемет был нацелен в сторону леса, как предупредительная мера против нападения. Кроме того, в случае, если бы кто-то из указанных лиц попытался бежать от машины, его можно было бы остановить пулеметным огнем.
ВОПРОС. Расскажите, в каком случае пулемет был использован в подобных целях.
ОТВЕТ. Насколько мне известно, лишь в одном случае, а именно тогда, когда попытались бежать два человека. Они попытались бежать сразу же, как только их доставили на машине к печи для казни. При попытке к бегству они были застрелены в пределах охраняемого объекта.
ВОПРОС. Расскажите конкретно, кто и каким способом застрелил упомянутых мужчин.
ОТВЕТ. Раз я должен дать конкретные показания, придется признать, что в данном случае я тоже стрелял. Я дал пулеметную очередь и тут же увидел, как один из мужчин замертво упал. Одновременно раздалась и автоматная очередь, поскольку и тот, второй мужчина, который пытался бежать, был ранен в ногу, я сам видел, как он захромал. Потом его тоже прикончили, но кто его застрелил, не знаю, поскольку стреляли со всех сторон.
ВОПРОС. Ответьте, каким образом стреляли вы.
ОТВЕТ. Как я уже сказал, я открыл из пулемета огонь по одному убегавшему мужчине, это была короткая очередь, я расстрелял примерно восемь патронов. Увидя, что этот человек лежит, я перестал стрелять. Когда я стрелял по нему, он был примерно в восьмидесяти-ста метрах от меня. При попытке к бегству оба находились метрах в двадцати друг от друга, иными словами, между ними было какое-то расстояние.
ВОПРОС. До сих пор вы заявляли, что были не стрелком, а вторым номером у пулемета. Как же получилось, что вы стреляли?
ОТВЕТ. Ондрей Шиштик и Карол Шиштик отошли от пулемета и смотрели у печи, как проходит казнь. В момент, когда эти двое бросились бежать, Ондрей Шиштик крикнул мне: «Жьерик! Палё! Стреляй, бегут ведь!» Я тут же подскочил к пулемету и открыл огонь. Но до этого я выждал малость, потому что бежавшие были на склоне и мне трудно было взять их на прицел, да и пулемет не был прочно установлен, ведь все происходило на косогоре, а я примостился в ложбинке. Когда они появились на ровном участке, я дал очередь и увидел, как один из мужчин упал наземь. Расстрелял я примерно восемь патронов, знаю это потому, что когда я заряжал обойму, туда вошли не все десять патронов.
ВОПРОС. Сколько мужчин попытались бежать от машины?
ОТВЕТ. Я видел лишь двоих, это уже зафиксировано в моих показаниях. Возможно, их бежало и больше, но я не видел. И стрелял из пулемета я лишь по одному, как я уже показал.
ВОПРОС. Что происходило после того, как вы застрелили этого человека?
ОТВЕТ. Когда стрельба стихла, Потрок и Чудек потащили убитого к печи. Что они потом с ним сделали, не знаю, я не хотел на это смотреть, поскольку был очень взволнован. Но я уверен, что его также бросили в печь и сожгли.
ВОПРОС. Уточните, кто были эти мужчины.
ОТВЕТ. Это были французские партизаны.
ВОПРОС. Откуда вы это знаете?
ОТВЕТ. Когда я возвращался с Горой обратно в Банска Быстрицу, он сказал мне об этом. А точнее, Гора мне сказал так: «Палё, те, что пытались бежать, были французы, но ничего у них не вышло…» Однако при этом он не уточнил, сколько их было, а я его и не спрашивал.
Следствие, показания и сам процесс подтвердили, что пятеро французов погибли в известковой печи некоего Антала в Немецке, в месте, называемом «У пологой долины» и выбранном немцами потому, что рвы под Кремничкой оказались забитыми трупами, кроме того, печь избавляла от необходимости рыть могилы в промерзлой земле. В первый день погиб Эду. Двумя днями позже Бонно, Сертэн, Феррандье и Докур. Трое из них предприняли попытку к бегству. В тюрьму их поместили в один и тот же вечер. Можно предполагать, что и схватили их в один и тот же памятный для солдат французского отряда день. Ведь именно 19 ноября, оказавшись в самом критическом положении, они и разбились на отдельные группы, чтобы пробиться через линию фронта. Двумя неделями позже эти несчастные уже были в банско-быстрицком областном суде. Вопросы, которые возникают и до сих пор, видимо, останутся без ответа. Не ответили на них и эти приговоренные к смерти или к пожизненному заключению гардисты, которые подливали в пламя, пожиравшее тела убитых, асфальт, чтобы дымом и чадом скрыть чудовищное действо. Они же вычистили печь, высыпали пепел в Грон, удостоились новых чинов, похвалы Деффнера и вознаграждения в сумме по четыреста крон на каждого. На берегу остались лишь кучка пепла, обгорелые металлические пуговицы от военной формы и останки человеческих костей.
А что происходило в Кремничке?
После того, что произошло в Немецке, фашисты пришли к выводу, что известковая печь не самый подходящий способ уничтожения врагов, и, хотя земля оставалась промерзшей до основания, они вернулись в Кремничку, казнили и тела просто засыпали снегом.
Между Банска Быстрицей и Кремничкой снова замаячил черный автобус смерти с занавешенными окнами. Стрельба, крики, вопли, плач, люди цепенели от ужаса, женщины судорожно осеняли себя крестным знамением.
Обреченных доставляли к траншеям и ямам, заставляли лечь на снег, отбирали у них ценности, затем, приказав встать, толкали ко рву и стреляли им в затылок. В перерывах между выстрелами слышался отчаянный детский плач: «Мама, не отдавай меня!»
«Да здравствует Советская Россия!» — кричал чистый мужской голос.
«Ради бога, помогите, это же ребенок!» — надрывался истошный женский голос.
Между выстрелами слышалась немецкая речь вперемежку со словацкой.
Это были отборные команды 5-й полевой роты ПОГГ надзбройника Немсилы. Тот самый человеческий сброд из заядлых фашистов и религиозных фанатиков.
«Я растопчу и уничтожу все, что вредит народу, — на то и существую здесь я, гардист», — заявил им сам Тисо на командных курсах Глинковской гарды в Бойницах.
«Верните честь словацкому воителю! Вы будете сражаться в составе немецких частей! Вы должны быть равными немецкому солдату по своей доблести!» — призывал Отомар Кубала на братиславском вокзале, провожая их в Банску Быстрицу.
После генеральной репетиции в братиславском гетто они решительно топтали и уничтожали все, что «вредило народу». Не в сражениях, а убивая безоружных выстрелами в затылок. Они красовались на банско-быстрицкой площади, когда Тисо и Хёффле награждали палачей из группы «Шилл». Убивали в Крупине. И убивали в Кремничке.
От их пуль пали те пятеро несчастных, которых приволокли полуживых в банско-быстрицкую тюрьму и которых тщетно пытался спасти Кранзак.
Как неоспоримо свидетельствует второй том главного реестра, это были:
Номер 175. Морис Симон, родившийся 5.2.1919-го в Париже, католик, слесарь, арестованный 14.1.1945-го, изъятый службой СД 20.1.1945-го. Расходы за семь дней: 75,60 словацкой кроны.
Номер 220. Шарль Маре, родившийся 19.2.1912-го в Париже, католик, наборщик, арестованный 15.1.1945-го, изъятый СД 20.1.1945-го, расходы: 64,80 словацкой кроны.
Номер 221. Франсуа Прого, родившийся 2.2.1914-го в Люане, католик, чулочник, арестованный 15.1.1945-го, расходы: 64,80 словацкой кроны.
Номер 222. Рене Галле, родившийся 8.7.1905-го в Бюу, католик, санитар, арестованный 15.1.1945-го, изъятый СД 20.1.1945-го, расходы: 64,80 словацкой кроны.
Номер 223. Раймон Керн, родившийся 23.8.1922-го в Сальбертю, католик, служащий, арестованный 15.1.1945-го, изъятый СД 20.1.1945-го, расходы: 64,80 словацкой кроны.
Что мы знаем об этих многострадальных солдатах? Почти ничего.
Но после войны имена их оказались в страшной книге банско-быстрицкого гестапо.
В этой летописи чудовищного мира, в котором мы жили рядом с жестокими палачами, попиравшими и наши права и наши жизни.
В книге без слов.
СВОБОДА
Фронт был действительно рядом.
По дороге двигались колонны войск, деревни и леса прочесывали гитлеровские патрули.
Когда, отпраздновав сочельник, они вернулись домой, им сообщили:
— Приходили соседи. Говорили, тут опять рыскали немцы. Завтра наверняка снова заявятся.
Пришлось вновь перебираться в Катаринску Гуту, Маланец и Цинобаню, туда, где в непосредственной близости от фронта высились заснеженные вершины Хробча, Град, Зубор и Растоки.
Пока они преодолевали эти кручи, грохот боя словно звал их: «Переходите!»
Они были полны нетерпения, тревоги. Даже такой видавший виды солдат, как Пийо, не скрывал возбуждения. Упрямый бретонец, он тридцать дней хладнокровно прорывался с Украины в Венгрию, следующие сорок дней крепился в будапештской одиночке и теперь, сохраняя самообладание, следил долгими часами за вспышками боя.
Однако капитан решил: лучше выждать в этих горах, чем двигаться в полной неизвестности, искать перехода через непрерывную линию фронта, рисковать жизнью.
По шоссе, по дорогам, даже по горным тропам отступали первые тыловые части, в основном венгры. В полночь на Сильвестра[40] патруль привел лесоруба с недалекого горного хутора. Сердце у него колотилось, он едва переводил дыхание. «Двадцать мадьярских солдат в соседней долине разместились в доме лесника, ночуют там». Французы тут же выступили в поход. Окружили дом. Опешившие венгры без единого слова сдали оружие.
В небе все чаще показывались истребители со звездами на крыльях. Они громили немецкие конвои.
От учителя из Млак пришло опять известие. Раненые шли на поправку, однако из школы пришлось эвакуировать их на санках, поскольку возникла опасность, что там расквартируются немцы. Учитель спрятал их в лесу, Дане тащили на санках вместе с Бронцини и сыном, уложили его в землянке, такой обыкновенной яме с топчаном. Учитель натаскал туда песку и ежедневно приносил пищу. Он уверял, что до прихода фронта Дане выдержит, а потом его обязательно надо отвезти в больницу.