— Единственная неприятность — воровство. Я никогда не знаю точно, кто ворует — товарищ по несчастью или сиделка. Здесь это в порядке вещей, мой мальчик.
Он представил ему постоянного обитателя этой больницы, своего «душевного друга» мистера Лунатика, похожего на спаниеля.
Когда Данди Банаджи случайно узнал, что Лунатик умер, он разыскал мистера Кисса в пабе «Старый король Луд» на Лудгейт-Серкус, куда актер обычно ходил по пятницам ради валлийских гренок с сыром.
— Я подумываю над тем, чтобы сменить врача, — сказал ему мистер Кисс. — Лунатик был добрым духом больницы. Он был более нормальный, чем любой из нас. Намного здоровее тебя, Банаджи, здоровее меня. Несомненно, родственники поместили его сюда только из-за его прозвища. Но ведь если ты не похож на других, как же прикажешь тебя называть? Лунатиком. Так ведь? Не надо печалиться. Он был вполне счастлив. Все мы несвободны, Банаджи, раз уж тебе нравится, когда жалуются. — Он чуть не положил руку на плечо Банаджи, но вовремя взял бумажную салфетку и вытер пальцы. — Все в больнице любили его, даже санитары. А ты знаешь не хуже меня, какой характер надо иметь, чтобы заслужить доброе слово от этих грубиянов. Мне кажется, они потеряют в моем лице отличного пациента. Есть тут одно местечко в Роэмптоне. Я подумываю о нем. Или, может быть, уйти в монастырь, стать юродивым?
На этот раз мистер Кисс, прикончив пинту пива, вздыхает.
— Что ж, старина, — повышает голос мистер Банаджи, потому что из-за стойки бара долетает голос Молли, предупреждающий о закрытии. — Куда же мы отправимся сегодня?
— Я думал, что нам нужно пройтись вокруг Баттерси и посмотреть, что задумали эти парни из Челси. Теперь они заявляют права на весь район. Периодические волны экспансии. История повторяется. Я даже сам как-то попал в переплет у себя в Брикстоне. — Он надевает пальто. — Еще я заготовил для тебя один стишок. Не знаю, поймет ли уроженец Бомбея тоску старого лондонца, но вспомни, как вами правили Великие Моголы, а можешь припомнить британцев в пробковых шлемах, если на то пошло. Бедняги! Они теперь только сами себя могут притеснять. Незавидная, согласись, доля!
И, обняв Данди Банаджи за плечи, Джозеф Кисс ведет его из «Сент-Клементз армз» к станции метро «Майл-Энд», на ходу декламируя:
Пусть присыпан нафталином,
Словно снегом, наплевать!
Здесь в округе люди жили,
Только цены подскочили
На недвижимость опять.
И начальство так печется
О согражданах своих,
Что, конечно, здесь снесется
И забором обнесется
Все, к чему я так привык.
Улучшение условий,
Возведение жилья!
Мне твердят, чтоб я усвоил,
И построят здесь такое —
Для себя.
— Мы закажем карри в «Звездном радже». Что скажешь, Данди?
— Я должен записать стихи, — тактично говорит мистер Банаджи, — как только мы спустимся в метро.
— Вряд ли они станут это печатать.
— Уверен, что нет. — Мистер Банаджи счастливо улыбается, и они проходят к эскалатору. — Но нам заплатят, а это уже кое-что, не так ли?
— Как плодотворно наше сотрудничество, мой мальчик!
Навстречу им вверх по длинному эскалатору едет Дэвид Маммери. Он торопливо снимает свою меховую шапку и радостно машет:
— Мистер Кисс! Данди!
— Маммери! Маммери! Что у тебя в руке? Дохлая кошка? Тебе нужна помощь, приятель? Пойдем с нами! Мы едем в Баттерси! — С неподдельным чувством Джозеф Кисс призывает его последовать за ними, но Маммери не собирается менять свои планы.
— Нет, я к себе на набережную. Приятно повеселиться!
Из вестибюля станции доносится звук скрипки.
— Какая небесная гармония! — вслушивается в музыку Джозеф Кисс. Из глубин тоннеля нарастает шум прибывающего поезда.
— Поспешим, Данди! Сейчас быстро темнеет. Нам надо добраться на место до заката. — Они входят на сияющий кафелем и рекламными плакатами перрон и видят молодую девушку в длинном черном пальто. Девушка берет новый аккорд на скрипке. Мистер Кисс кидает монетку в открытый футляр от инструмента. На губах Данди застывает улыбка, а девушка, закрыв глаза, погружается в первые такты сонаты.
— Ах, Лондон, Лондон! — От быстрой смены впечатлений у Данди голова идет кругом, и он с восторгом бросается в распахнутые объятия города.
Часть втораяПраздники
Лондон! В имени этого великого города присутствует мощный резонирующий звук. Оно производит на нас впечатление громового раската. В нем есть пафос величия, в нем чувствуется поступь судьбы. Что больше всего поражает нас в Лондоне — так это бьющая через край полнота жизни населяющих его бесчисленных толп. С той же силой завораживает моряков бесконечная мощь океана. Лондон можно изучать с самых разных точек зрения, но самым впечатляющим является то, что он показывает нам человеческую жизнь во всем разнообразии настроений и положений. Здесь смешаны комедия и трагедия, смех и слезы, любовь и ненависть, роскошь и нищета, напряженный труд и праздное безделье. Изысканные плоды цивилизации соседствуют со следами варварства. Купол собора Святого Павла венчает крест, в то время как на другом берегу Темзы, в темных кривых переулках процветают немыслимые языческие культы. Короче говоря, все элементы той волнующей тайны, которую мы называем жизнью, собраны и представлены здесь с такой яркостью, полнотой и силой, каких не встретишь ни в одном другом городе мира.
Королева Боудика 1957
Джозеф Кисс вернулся. На Ливерпульском вокзале его встретил весенний туман, повисший над пустырем в том месте, где Лондон-Уолл переходит в Уормвуд-стрит. Джозеф Кисс поежился, словно желая стряхнуть с плаща паровозную сажу, заморскую пыль и суету Амстердама, и, держа в одной руке старый саквояж, а в другой — большой зонт с ручкой из слоновой кости, направился в сторону трактира, построенного в далекую пору из красного кирпича, уцелевшего под бомбежками, но теперь обреченного затеряться среди современных построек, — город наконец взялся за восстановление этого сильно пострадавшего во время войны района. На фоне бетонных блоков и застекленных витрин викторианский трактир выглядел неважно. Джозеф Кисс оказался сегодня здесь первым посетителем. Он шагнул в пустынное тепло, шумно выдыхая из ноздрей запах поезда с привкусом сваренных вкрутую яиц, и тут же протянул руку за кружкой пива, которую уже успел налить ему бармен. Загорелый, в рубашке с расстегнутым воротничком и тусклым невыразительным взглядом, он заметил, что, похоже, сегодня мистера Кисса мучает совершенно невыносимая жажда.
— Голландская шипучка мне не по нутру, Мик. — Джозеф Кисс снял плащ и повесил его на вешалку из красного дерева. — Видимо, поэтому миссис Кисс, которая осталась там, считает меня ограниченным человеком. Я слышал, что в Европе встречается нормальное пиво, особенно в Германии и Бельгии, но по мне континентальное пиво еще хуже, чем плавленый сырок на завтрак. Что ж, будем изгонять дурные воспоминания! Не найдется ли горячего пирога и, может быть, немного пюре?
— Яичница с беконом и томатом, поджаренный хлеб и картофель, невзирая на погоду, даже по воскресеньям, если не будет войны, разумеется. Пять минут, мистер Кисс! — О'Дауд начал хлопотать у плиты. — Так вы только что из Харвича? — Его спина отражалась в пыльных зеркалах, обрамленных улыбающимися девицами в шортиках и обтягивающих свитерках, рекламирующих новые марки сигарет.
— Всю ночь морем из Хука. На жесткой скамье. Волны такие черные и высокие, что наводят на дурные мысли. Тридцать наших братьев из Южной Африки, в стельку пьяных, как и положено бурам. Орали песни и вовсю пытались меня развеселить, не будь, мол, «таким опущенным, папаша». Кажется, они отмечали победу своей команды в регби.
съехались в Слайго вандалов остановят Моцарт и Бетховен а всего только пять минут что ж будем слушать колокольный звон тоже мне динамитчик бросил пару шашек в почтовый ящик и садомазой не брезгует
— О, эти парни знают, как веселиться! — О'Дауд был восхищен. — Но вы-то, наверное, рады оказаться дома?
Джозеф Кисс допил «гиннес» и вздохнул. Через час у него была назначена встреча в Сохо, но он не слишком доверял своему агенту, зная, что тот может и не прийти. Еще одна кружка пива и кусок пирога придали бы ему сил для прогулки через весь город.
— Из того, что написано на доске у входа, Мик, я понял, что сегодня вечером здесь будет шумно.
— Все уже привыкли, что раз в неделю у нас музыка. Приходит молодежь. Вы бы поразились, узнав, сколько пива они выпивают! И девчонки у них отличные. Студентки. От них никакого вреда, а для торговли польза.
Мистер Кисс промолчал. Он презирал даже фольклорные ансамбли, не говоря уже о чем-то более экзотическом. По его мнению, «новые веяния» лишали музыкальные выступления всяких следов искусства, а с той поры, как в трактир начали пускать гитаристов, черные резные наяды и купидоны, подпирающие сводчатый потолок, лишились присущего им печального очарования. Бородатые юнцы в клетчатых рубашках пели о городах, в которых не бывали, о хлопковых полях, даже не представляя, как они выглядят, о железнодорожных станциях, чьи названия путали с названиями рек. Он уехал по южной, пока не заехал в тупик.
— Честно говоря, я понимаю, почему Христос изгнал торгующих из храма.
— Минутку, мистер Кисс!
О'Дауд смущенно улыбнулся, налил вторую кружку, поставил отстояться и поспешил в соседний зал, где пятеро завсегдатаев играли в покер. Из-за коротких стрижек уши у них выглядели непомерно большими. О'Дауду казалось, что они сидят здесь с сорок шестого, как только закончили ремонт. Последние двенадцать лет эти ирландские работяги нанимались поденно на многочисленные стройки в районе Ливерпуль-стрит. Они вполне могли рассчитывать на то, что и в ближайшие двенадцать лет не останутся без средств к существованию. По будням они каждое утро приезжали на «восьм