На пустой улице, без единого лица в окнах, на пустой улице своего детства миссис Газали дрожит и приказывает себе: не плакать! Она поворачивает в обратную сторону. На ее ногах сапоги для верховой езды, точь-в-точь такие, как у Кэтрин Хепберн. Пересиливая себя, шаг за шагом она идет в сторону дыма. Ее ноздри заполняет запах — довольно приятный, похожий на гарь осенних листьев. Не торопясь, миссис Газали идет опять на Клеркенуэлл-роуд, на Хаттон-Гарден, и вниз, к перекрестку, от которого начинается Виадук. Она идет и оплакивает кого-то, но не может вспомнить кого, убивается из-за того, что призраки не хотят ей больше являться. Слезы льются рекой. Ее трясет от неизбывного горя. Она не утирает слез, хотя они скатываются по щекам и падают на грудь, и она знает, что они наверняка зальют ее красивую шелковую блузку. Она задыхается, измучена, но должна дойти до Виадука, до дыма, скрывающего весь Старый Лондон, стеной встающего над собором Святого Павла, городским судом и колонной Монумента. Что же это горит? Сити? И поэтому она плачет?
Она чувствует слабость, потому что дым вытягивает из воздуха кислород, и она начинает кашлять, в горле кисло, как тогда, когда у нее в больнице вырывали гланды, и жалко, что на ногах не удобные туфли, а эти высокие сапоги, в которых так трудно идти.
«Что же, отлично! Вот вам еще одна демонстрации моей мощи! Если вы решите мне сопротивляться, вас ждет полное разрушение! Думайте, прежде чем выбирать, смертные!»
«Я никогда ничего не хотела выбирать, — говорит миссис Газали, — но все говорили мне, что я должна. Я переехала в Тоттнем ради ребенка».
Сотрясаясь от рыданий, она поворачивает прочь от дыма и бежит, бежит, все уверенней, пока опять не оказывается там, где светит солнце. Это Сохо-Сквер. Она садится на скамейку, достает из сумки хлеб и начинает кормить маленьких птичек, отгоняя нахальных прожорливых голубей. Однажды она сидела на Сохо-Сквер с Патриком. Они тогда только что посмотрели «Унесенных ветром». Картина произвела на нее волшебное впечатление. По случайному совпадению со стороны Греческой улицы на площадь выходит Мерль Оберон и машет рукой. В ее голосе слышна забота.
«Я беспокоилась, куда ты делась. С тобой все нормально?»
«Мне было немного нехорошо, но теперь все в порядке. Может, просто месячные?»
«Понимаю». Мерль сменила свое черное бархатное платье на розовое хлопчатобумажное, с плечиками. На ней маленькая летняя шляпка с вуалью и белые теннисные туфли. Присев рядом с миссис Газали, она снимает белые перчатки и опускает руку в бумажный пакет. Достает корку черствого хлеба, кладет ее на колени и начинает кидать крошки крохотным синичкам.
«А что ты сегодня делала?»
«Разве мы не виделись сегодня?»
«Нет, милая. Последний раз мы встречались в воскресенье».
«Кажется, я была в зоопарке с Кэтрин. Мы видели льва. А ты работала?»
Мерль явно не хочет говорить о том, как она провела день. Она вздыхает, наслаждаясь покоем. Издалека, со стороны Оксфорд-стрит и Чаринг-Кросс-роуд, доносится шум транспорта, но здесь они словно в прошлом столетии.
«Мне нравится эта статуя Карла Второго. А тебе? Интересно, он и вправду был такого роста? Неужели все короли низенькие? Знаешь, я встречалась с Эдуардом Восьмым. Я имею в виду герцога Виндзорского. Он был исключительно хорош собой, но ростом едва ли выше меня. И брат его такой же. В журналах они кажутся такими высокими! Может, это монтаж, как в кино?»
«Я не знаю. — Миссис Газали обескуражена. Хотя она уже привыкла к тому, что королевским семейством возмущаются, ей не приходилась слышать, чтобы о царственных особах отзывались с таким небрежным презрением. — Мой дедушка считает, что по ним виселица плачет».
«О нет. Это было бы ужасно! О ком тогда грядущие поколения будут писать исторические драмы? Представь, что у нас останутся одни диктаторы. Вот ужас-то будет. «Эдуард Восьмой» звучит почти как «Генрих Пятый», но не хотела бы я играть в «Трагедии о Чемберлене»!»
«Дедушка говорит, что они владеют половиной всего капитала в стране и что, если они отдадут деньги, с голодом будет покончено. Он говорит, пусть лучше они накормят шахтерские семьи».
Такой разговор не по душе Мерль, и миссис Газали меняет тему:
«Тебе не кажется, что это чудесное лето будет длиться вечно?»
Мерль улыбается и кидает крошку воробышку.
Золотое сияние поднимается с улиц. Миссис Газали чувствует запах кофе и духов.
«Солнечные люди! — Она удивлена. — Зачем они прилетели в Сохо?»
«Я думаю, они приехали на автобусе», — отвечает Мерль.
Миссис Газали стремится загладить обиду, которую могла нанести ненароком:
«Наверное, хотят побродить по магазинам».
«Все может быть».
Мерль слегка поворачивает голову и смотрит прямо в лицо миссис Газали. В глазах Мерль слезы. Миссис Газали понимает, что неверно истолковала настроение подруги. Они обнимаются, успокаивая друг друга.
«Что случилось? Что с тобой? — Тут миссис Газали понимает, что и ее глаза наполняются слезами. — Что случилось, Мерль? О моя дорогая!»
«Мой ребенок умер, — Мерль глубоко вздыхает. — Моя дочь умерла, едва родившись. Я хотела, чтобы ты присмотрела за ней. Но она умерла».
Потрясенная, миссис Газали не знает, что сказать. «Мерль!»
«Капитан Марвел умен! Он предвидел трудности! Он заранее построил эту темницу со свинцовыми стенами, и вот теперь я в клетке! Даже МОЯ сила не может помочь мне сбежать отсюда! Мне больше не разрешат говорить. Это мое последнее послание миру. Те, кто сделал меня пленником, ПОМНИТЕ! Настанет срок, и я уничтожу своих тюремщиков! ПОМНИТЕ ОБ ЭТОМ!»
Читая подпись к последней картинке, Норман испытывает глубочайшее удовлетворение. Он уверен, что так даже лучше.
Миссис Газали и Мерль Оберон идут, держась за руки, по узким улица Сохо, где солнечные люди пьют вино, заказывают еду и напитки в кафе и спокойно занимаются своими делами. Их очертания расплывчаты, но у всех ласковое выражение лица. Некоторые из них узнают миссис Газали и с удовольствием здороваются с ней, но они с Мерль не останавливаются и пересекают Шафтсбери-авеню. Час пик, улица запружена транспортом. Все спешат домой. Женщины проходят через Лестер-Сквер и Чаринг-Кросс-роуд к Вильерс-стрит. Наконец они оказываются у скверика перед входом в метро. На эстрадной площадке маленький серебряный оркестр играет «Землю надежды и славы», ее любимую мелодию. Мерль до боли сжимает руку миссис Газали. Они не останавливаются в сквере, но переходят через серую улицу к набережной Темзы и оказываются у обелиска Игла Клеопатры, вывезенного Нельсоном из Египта. Смотрят на жемчужную воду.
«Итак, люди! Это последнее послание мистера Атома из его подземной свинцовой тюрьмы! Надеюсь, вы примете его всерьез! Ибо мистер Атом — это такая угроза миру, которой никому не дано избежать».
Норман переходит к рекламе пшеничных хлопьев.
Река начинает течь быстрей, ее волны играют перламутром. Со стороны моста Ватерлоо движется яркая флотилия. На мачтах развеваются красные, золотые, синие и белые знамена. Мерль еще крепче сжимает руку миссис Газали. «Я должна покинуть тебя, дорогая».
«Я не заблужусь», — отвечает Мэри Газали.
Смена караула 1944
— Мне повезло, что я состою на учете у психиатра. — Джозеф Кисс поставил чайник на газ.
Устроившись в кресле, Данди Банаджи смотрел, как его друг осторожно нарезает хлеб, чтобы приготовить сандвичи с помидорами.
— Это гораздо лучше, чем отказываться от службы по религиозным убеждениям, — мистер Кисс достал помидор из коричневого бумажного пакета, — иметь плоскостопие, быть гомиком или считаться политически неблагонадежным. Кому захочется держать в армии психа? Даже рядовым.
Данди проводит ладонью по украшенной цветным узором ручке кресла.
— Эх, старина, а я считал тебя благородным пацифистом! И зачем ты сказал мне правду?
— А ты пацифист, Данди?
— Ну, практически да. Ганди — это наше все.
Эта маленькая уютная комнатка со складной кроватью, полкой серьезных книг, коллекцией граммофонных записей и весьма спартанским запасом земных благ оказалась совсем не похожа на то, что он ожидал увидеть. За тусклым оконным стеклом маячили маскировочные сети Брикстона, где дома были населены — если вообще они были населены — опустившимися актерами, потрепанными журналистами, пьяницами и древними старушками с целым выводком таких же древних собак. Как обычно, Брикстон произвел на него гнетущее впечатление. В бандитском районе, где подростки, живущие вблизи ипподрома, таскали в подшитых карманах заточенные ледорубы, бритвы и велосипедные цепи, было тихо. Все либо ушли в армию, либо повзрослели. Джозеф Кисс говорил, что, несмотря на бомбардировки, в Брикстоне сейчас тише, чем было раньше.
Мистер Кисс снял вскипевший чайник.
— Полагаю, ты вовсю задействован на своей секретной работе?
— Лишь время от времени, Джозеф. С тех пор как японцы начали отступать, во мне уже мало заинтересованы. Скорее всего, меня пошлют в Индию.
Мистер Кисс одет в красный бархатный шлафрок. Он что-то нащупывает в кармане.
— Как, ты едешь домой? Насовсем?
— Лейбористская партия поддерживает предоставление нам независимости. Так что я вернусь почти героем. Не смейся, это почти так и есть.
— Что ты, конечно, я не смеюсь. — Налив кипяток в заварной чайник, мистер Кисс открывает в честь Данди Банаджи банку сгущенного молока. — Это вполне заслуженно. И куда ты едешь?
— Если все-таки поеду, то в Бомбей.
— Дата неизвестна?
— Совершенно неизвестна. — Данди с улыбкой взял протянутую ему чашку. — Ты же знаешь государственную службу. О, чудесный чай! Горячий и сладкий, как я люблю.
Мистер Кисс приготовил сандвичи. По привычке он нарезал помидоры очень тонкими кружочками и с помощью зазубренного ножа уложил их на слегка смазанные маслом ломтики хлеба, а потом обильно посыпал солью и перцем. Из трех помидоров вышло пять бутербродов, которые он разрезал поперек сначала слева направо, а потом справа налево, так что получилось двадцать маленьких треугольных бутербродиков.