— ЛЭД-девяносто три семьдесят пять, — сказала Бет. — Пожалуйста, запишите.
Он достал записную книжку из кармана куртки и огрызком карандаша записал номер:
— Я буду очень рад позвонить вам. Если бы я мог связаться с Глорией… Я немного устал. Такой долгий день. Был бы рад принять ваше приглашение.
— Вы больше нас привыкли ко всему этому! — Бет помогала констеблю сматывать веревку.
Джозеф Кисс почувствовал, что готов сказать правду, но сдержался.
— Что ж, если вы будете меня ждать, то я вернусь. Я вернусь. — Вытащив слуховую трубку и ножницы из ранца, он отдал их вместе с фонарем констеблю со словами: — Не будете ли так добры передать это викарию?
И поклонился сестрам, прекрасным, словно кельтские богини.
через какое-то время начинаешь засыпать дым содрал с этой старухи всю одежду на улице в чем мать родила как на тех карточках которые двоюродный брат присылал ей из Германии что они пытаются с нами сделать? Что мы им сделали?Почему они нас ненавидят ? Неужели все мужчины ненавидят всех женщин потому что мы дали им жизнь? Ненавидят жизнь ненавидят все что живет рвут его и пачкают лишают достоинства индивидуальности мы-то тут при чем жги-круши даже обезьянка шарманщика обгорелое тельце в паре минут отсюда ну скоро там они фокус в том чтобы не думать об этом но тихо как в могиле тихо как никогда и так жарко даже когда мы пытаемся сделать то что они хотят
Джозеф Кисс бросился искать телефон-автомат, вглядываясь в темноту. Он решил отправиться в Ноттинг-Хилл. Он все еще чувствовал за спиной тепло двух женщин, почти равное жару, нисходящему с бушующего неба. Он знал, что влюблен — великолепно, бескорыстно и, возможно, платонически. Он взглянул на черного коня, несущегося по крышам Кембридж-Гарденс, и заставил себя сосредоточиться на дороге. Он знал, что у станции Ладброук-Гроув он обязательно найдет телефон-автомат.
И взметнутся развеваться
Флаги всех племен и наций,
Что строительство вели
И построить мост смогли,
Тот, который открывает
Королева при параде!
должен возвратиться туда где я был счастлив почему не могу ни принять настоящее ни предать прошлое память блаженных тропиков как наказание
По мосту без остановки
За повозкою повозка!
Лишь колеса тук-тук-тук!
Вот так славный Виадук!
больно
Зайдя под железнодорожный мост, он прекратил петь и прислонился к стене, ожидая, пока старая дама не выйдет из телефонной будки. Он не увидит сестер Скараманга еще два месяца.
Преждевременные похороны 1946
— Я дрейфую, старина. — Холеная рука Джозефа Кисса опускается на плечо Данди Банаджи. — Предлагаю тебе на выбор: лечь в дрейф вместе со мной с риском налететь на скалы власть имущих или немедленно высадиться на берег.
Он стоит среди холодных развалин и глядит на реку. Его сапоги и брюки забрызганы грязью. До войны на этом месте был склад детских игрушек и учебных пособий. Он поднимает покореженный кусочек жести.
— Надо же, — говорит он, — игрушечный грузовичок!
— Куда ты собираешься плыть? — Данди Банаджи и любуется другом, и беспокоится за него. — Наверное, сам не знаешь?
— Да куда хочешь, только не отставай. — Летний дождь донес до развалин свежий запах мокрой травы, одуванчиков, маргариток, мака и барвинка. Крохотная коричневая бабочка кружит несколько мгновений вокруг головы Банаджи, а потом опускается на куст рододендрона. — Будь со мной, и увезешь в Бомбей веселые воспоминания.
Данди не хочет огорчать друга, подозревая, что его решение уехать отчасти стало причиной того, что Джозеф Кисс перестал принимать таблетки, которые обычно помогали ему держать эмоции под контролем.
— А что, если произойдет кораблекрушение? — спрашивает он насмешливо. — Я утону вместе с тобой?
— В ближайшие дни этого не случится. Они неплохо меня подлечили, — с веселой самоиронией отвечает мистер Кисс. — Прошу тебя.
Данди и раньше редко мог устоять перед обаянием Джозефа Кисса, а сегодня смутное чувство вины вытесняет любой трезвый довод, к которому он мог бы прибегнуть.
— Отлично, но курс выбираешь ты.
— Идем на запад. В таких случаях запад всегда предпочтительнее. Мы отправимся к Тауэрскому мосту, дорогой Данди, и возьмем там лодку. Поедем вверх по реке, может быть, до самого Хэмптон-Корта. Насладимся цветущими полями. Надоели мне клумбы. — Вскарабкавшись на разбитую кладку кирпичной стены, напоминающей капитанский мостик севшей на мель античной галеры, он вглядывается в мерцающую воду, скрывающую донные отложения войны — камень и ржавое железо. — Солнце опять показалось. Чудесно! Купим на ланч сандвичей или закусим продуктовыми карточками, если проголодаемся. Подожди-ка! — Преувеличенно комическим жестом он хлопает себя по лбу: — Я знаю, о чем вы думаете! Вы беспокоитесь, да? О родственнике? Нет? О друге? Я так и думал, сэр. О друге. О леди? Нет? Нет! О джентльмене. Вы думаете, что он съехал с катушек? Что у него не все дома? Да, сэр? Я прав? Что ж, время покажет, сэр!
Будем пить и веселиться до упаду, от души.
Можно с радости напиться, можно с горя, как решим.
Мир изменчив и неверен. На качелях в прах и пыль
Обратится наша вера, красота, любовный пыл.
Через сотню лет, мой друг, не останется вокруг
Ни намека, ни следа от тебя и от меня!
Весело напевая, он увлекает Данди с собой. Его яркая фланелевая куртка развевается, как палатка на ветру.
— Оставим руины позади и будем смотреть только на довоенные пейзажи. Сбежим из этого города преступников и тружеников, тумана, грязи, разрухи и газонов с желтыми цветочками. Откажемся от обеда у миссис Даксбери, не станем заказывать столик у мистера Родригеса, забудем о «Локарно», не вспомним про «Эмпайр», на Лестер-Сквер. Тебе понравится, милый Данди, больше, чем на спектакле сенегальского балета в Культурном центре. Нам будет так же здорово как в независимой Индии! Ах, какая это будет независимость! Все, о чем мечтал Ганди, и все, чего он боялся! Ты все это увидишь своими глазами! Завидую тебе, парень!
— Поедем со мной! — не в первый раз позвал его Данди.
— Я ментально зависим от Лондона, мой дорогой Гитлодей, и от его пригородов. К тому же я женатый человек с кучей обязанностей. Особенно по отношению к детям. Мои обязанности в отношении жены в последнее время сведены к минимуму. Но, так или иначе, это совсем другой соус, и пробовать его мы будем в другой раз. Идем же, мой мальчик!
Они проходят под железным виадуком Линк-стрит и направляются к Лондонскому мосту. Воздух удивительно прозрачен и тих, словно решетки оград, кирпичные стены, строительные леса и асбестовые щиты, составляющие ныне основную часть Саутуорка, действительно поглощают все звуки. Как только они вступают на Лондонский мост, со стороны верфи Стим-Пакет и рынка Биллингсгейт, ощутимой волной накатывает рыбный запах, мир становится красочнее и солнечные лучи начинают обретать силу. Попав на рынок, с его классицизмом восемнадцатого века, Данди, как всегда, восхищается корзинами, которые носильщики носят на голове, суматошной атмосферой, грубостью шуток и неожиданно бодрым настроением этого места. Потом они идут по набережной мимо мрачного здания Таможни, почти так же пропахшего рыбой, как галереи рынка, мимо воронок, оставшихся с войны, к железной лестнице, ведущей вверх по мокрому склону холма к Белой башне с развевающимся над ней королевским стягом. Вновь спускаются на набережную, к пушкам, готовым потопить любого незваного голландца, который попытается войти в Темзу. У Ворот изменников Джозеф Кисс говорит о том, что испытал бы огромное удовлетворение, увидев, как головы Муссолини, Гитлера и Хиро-хито скалятся на древних пиках, разглядывая произведенные ими безумные разрушения. Когда война еще продолжалась, он сам отправился на Даунинг-стрит с кавалерийской саблей, подаренной ему в сорок первом году польским графом Обтуловичем, и рассказал им о своем плане. Этот опрометчивый поступок стоил ему месяца в Орчард-Вью, частной больнице рядом с Кентербери, предназначенной для пациентов, повредившихся в рассудке за время налетов, и где, не имея сведений о его истории болезни, к нему отнеслись с куда большим сочувствием, чем он ожидал. У окошка билетной кассы он приподнимает соломенную шляпу, улыбается пожилой женщине и покупает два билета:
— Пересадка в Вестминстере, пожалуйста.
Не дойдя до калитки, ведущей к пирсу, Джозеф Кисс и Данди Банаджи замечают трубу парохода, изрыгающую густые клубы дыма. Это знак того, что пароход готов к отплытию. Джозеф Кисс бросается вперед, крича, чтобы их подождали, и, может быть, в первый и последний раз в жизни пораженный капитан делает то, о чем его просят.
если в этом году опять будет ярмарка мы пойдем он разбился на дельтаплане забавно никогда не доверял педикам тоже мне динамитчик бросил шашку-другую в почтовый ящик теперь евреи здесь все скупят уж поверьте
На корме собралась довольно пестрая толпа пассажиров, а на носу — группа школьников. Поморщившись, Джозеф Кисс отходит от них подальше.
— Понимаешь, они пахнут, — шепчет он, — запах появляется лет в одиннадцать и не исчезает до двадцати. Я с трудом его переношу даже у собственных детей, которых люблю.
Крупная женщина с корзинкой для пикника пододвигается, чтобы освободить им место на корме. Джозеф Кисс касается пальцами полей своей шляпы:
— Премного благодарен, мадам.
— Ну что вы. — Она польщена. На ней платье в гигантских калифорнийских маках, сумочка сшита из безвкусного яркого материала, на ногах босоножки на высоких каблуках. Босоножки докрасна натерли ей пятки. Внезапно заметив ее огромные голые ступни, потрясенный Данди Банаджи громко смеется, и, чтобы скрыть смущение, она смеется вместе с ним, а потом протягивает ему сигарету.
— Курите?
— К сожалению, нет.