«Конечно, — подумала она, — обращаться подобным образом с бедняжкой, которая так плохо выглядит, жестоко и недостойно, но сегодня я просто не в состоянии быть с ней ласковой». Она вовремя оттащила ребенка от переполненного чайника с кипятком и звонко его шлепнула. Эмма не обратила внимания ни на шлепок, ни на последующие виноватые материнские объятия и отошла в сторону, напевая мелодию собственного сочинения. Верная своему обещанию Роузи не появлялась до вечера, и Матильда сосредоточила внимание на пребывающем в беспорядке доме.
Она укладывала малышку в кровать на ночь, когда вернулся Кокрилл после утомительного дня.
— Простите, Кокки, я буду продолжать заниматься своими делами. Сядьте здесь, чтобы не путаться под ногами, и, ради бога, расскажите, что происходит.
Только что вымытая Эмма стояла, завернутая в белое полотенце, в ореоле золотистых волос. Кокрилл опустился в кресло-качалку.
— Полагаю, курить здесь нельзя?
— Курите, пожалуйста. Потом мы откроем окно. Только рассказывайте скорее.
— О Томасе я смог узнать только то, что больше он ничего не говорит. Завтра он увидится с адвокатом... как его?
— Мистером Грейнджером. Я видела его вчера. Наш мистер Верден сказал, что мы должны подыскать солиситора, «более подходящего для дел такого рода». Этот Грейнджер вроде бы симпатичный человек. Он обещал «заручиться помощью Джеймса Дрэгона». Ну и фамилия!{30}
— Это знаменитый королевский адвокат.
— Для меня он не может оказаться слишком знаменитым.
— Надеюсь, он не окажется для вас слишком дорогим.
— Мы всегда можем продать дом, — отмахнулась Матильда.
Кресло было чертовски неудобным. Кокки раскачивался взад-вперед, почти каждый раз отрывая от пола короткие ноги.
— Тедварда весь день продержали в участке.
— Что это означает?
— Бесконечные вопросы с небольшими перерывами, которые задают разные люди различными способами.
— Его еще не арестовали?
— У них уже есть один арестованный, — сухо сказал Кокрилл. — И я не вижу, за что они могут его арестовать. Тед Эдвардс мог проделать трюк с телефоном, но нет никаких доказательств, что он его проделал. Конечно он в этом признается, но признаний у них уже тоже более чем достаточно. Людей нельзя обвинить на основании их собственных, ничем не подтвержденных признаний.
— Только Роузи может подтвердить, ждала ли она Тедварда снаружи в машине или вошла в дом вместе с ним. Все зависит от этого.
— Она так ничего и не сказала?
— Абсолютно ничего. Роузи заявила, что напишет Тедварду письмо, и провела два часа в своей комнате, очевидно в муках творчества, так как она не в ладах с пером и чернилами, а потом удалилась с видом оскорбленной невинности. — Матильда посыпала розовое тельце ребенка белым порошком. — Могу сказать лишь то, что, когда я появилась на лестнице, Роузи, безусловно, была с Тедвардом — они стояли рядом, глядя на тело Рауля. Но, конечно, это не значит, что она не последовала за ним позже или что Тедвард не вышел привести ее, как он говорит.
— Как говорит Чарлзуэрт, — поправил Кокрилл.
— Кто бы ни говорил, это ничего не меняет. — Тильда присела на корточки у камина, глядя на огонь, держа одной рукой угомонившуюся на миг Эмму. — Знаете, Кокки, меня тошнит при одной мысли о Томасе в тюремной камере. Я никогда не могла выносить вида крови, несчастных случаев, даже мышей в мышеловке, мух на липучке и птиц, пойманных кошками. Но теперь я не могу думать даже о Рауле, живом или мертвом. У меня в голове только Томас и эта ужасная путаница с Тедвардом, Мелиссой, бабушкой и Роузи — черт бы побрал эту маленькую сучку! — Она развязала поясок халатика Эммы и шлепнула ее по попке. — Хотя у бедняжки свои неприятности — ребенок и все прочее.
— Что теперь с ней будет? — спросил Кокрилл.
— Один Бог знает.
— Вчера вечером я подумал, что Тед Эдвардс мог бы на ней жениться, но тогда он все еще считал ее голубкой, обманутой пожилым орлом с помощью алкоголя.
— После заявления нашей дорогой Мелиссы у него не осталось иллюзий, — сказала Тильда.
— Все дело в ревности, — вздохнул Кокки.
— Слава 6oiy, Томаса там не было — это разбило бы ему сердце.
— Рано или поздно он все узнает.
— Да, во время допросов все выплывет наружу. Бедняга ~ для него это еще одно ужасное потрясение. Но хорошо, что он не присутствовал вчера вечером, когда эта невротичка Мелисса устроила сцену, Роузи изображала обморок, а Тедвард выглядел, как смерть...
— Маленькая кокетка! — усмехнулся Кокки.
— Скорее маленькая нимфоманка.
— Я имею в виду ее истории, Матильда. Возможно, все они правдивы, но каждая блестяще выбрана для очередного слушателя. Вы могли бы посочувствовать первой любви двух молодых сердец в тисках эмоций, Тедвард услышал об опытном распутнике, старая леди — о сильном молчаливом мужчине, повалившем ее наземь в буквальном и переносном смысле. — Он покачал головой, голубоватая струйка сигаретного дыма вилась между его смуглыми пальцами. — Роузи куда более проницательна, чем о ней думают.
Эмма доела яблоко, почистила зубы и устроилась на руках у матери, готовясь слушать традиционную колыбельную.
— Простите, Кокки, за эту ужасную суматоху, в которой я вынуждена принимать участие. — Матильда фальшиво запела «Три слепых мышонка»{31}. ~ Теперь ты пой, дорогая, чтобы мама могла разговаривать.
— Еще! — потребовала девочка.
— Нет-нет, теперь пой ты.
— Хочу на горшок! — на тот же мотив запела Эмма.
— Ладно, хотя тема не слишком подходящая. — Тильда ополоснула горшок и, услышав негромкие шаги на лестнице, окликнула: — Роузи?
— Я иду к себе, — отозвался голос Роузи. — Ужинать я не буду.
— Не жди, что я подам ужин тебе в комнату, — предупредила Матильда.
Роузи заявила, что не хочет никакого ужина и что они не должны считать, будто могут сначала обращаться с ней, как с леди Годивой{32}, а в следующий момент приносить ей ужин.
— Очевидно, она имеет в виду, посылать ее в Ковентри, — пожала плечами Тильда. — Ладно, пусть делает что хочет.
Девочка продолжала петь, косясь на Кокрилла краем глаза, но он безжалостно игнорировал ее знаки внимания.
— О чем Роузи могла написать Тедварду?
— Полагаю, она хочет выяснить, надо ли ей поддерживать его «признание». Вчера вечером она вроде бы согласилась это делать — хотя ничего не сказала, но не стала возражать.
— Особого удивления она не выразила, — заметил Кокки. — Очевидно, они успели обсудить то, что он собирается сказать.
— Конечно это чепуха, — вздохнула Матильда. — Иногда мне кажется, что я согласилась бы на все, что бы помогло Томасу освободиться, но представить Тедварда в роли убийцы... — Она встала, и девочка тут же запела громче, давая понять, что не намерена ложиться спать. — Вы ведь не думаете, Кокки, что это могло произойти таким образом? Или все-таки думаете? В конце концов, это была ваша теория.
Кокрилл тоже поднялся — качалка откинулась назад и больно ударила его по ногам.
— Черт бы побрал эту хреновину! Прошу прощения. — Он положил сигарету на каминную полку и стряхнул пепел с рукава. — Не знаю, что и думать, Матильда. Никаких теорий у меня нет: я видел, что трюк с телефоном можно было проделать, и доказал это — вот и все. Как вы говорите, остальное зависит от Роузи.
— А кто может определить, говорит ли Роузи правду? — Она положила в кроватку Эмму, продолжавшую петь и смеяться, и устало добавила: — Интересно, что сейчас делает мой бедняжка!
Ее бедняжка в данный момент печально сидел на краю койки, слушая откровения усевшегося рядом джентльмена, изрезавшего даму разбитой бутылкой.
— Моя беда, док, в том, что у меня шизофрения. Вы врач и должны понимать это лучше тупоголовых копов. Меня из-за этого отчислили из армии, а с тех пор мне стало еще хуже. — Он констатировал это с явным удовлетворением. — Не удивлюсь, если порежу вас во время очередного припадка.
— Превосходно, — отозвался Томас. — Это избавит палача от хлопот.
«Но меня никогда не повесят, — думал он. — Они могут держать меня здесь сколько угодно, а тем временем правда будет ускользать с каждым часом: мелкие факты забываться, выводы становиться менее определенными, пока наконец не скроются окончательно песками времени. Я выйду отсюда, когда захочу — мне достаточно сказать одно слово, но и без этого они ничего не могут мне сделать. Я не признавался в убийстве и не лгал, а доказательств у них нет. Разве только автомобиль, но я всегда могу сказать, что забыл об этом. Тедвард мне поможет: он в состоянии доказать, что, хотя я никогда не видел Рауля Верне, пока не вошел в холл и не обнаружил их всех стоящими над его мертвым телом, у меня могла быть кровь на ботинках и, следовательно, на циновке в машине... Тедвард знает правду и в положенное время обо всем позаботится...»
«Они никогда меня не повесят», — думал Тедвард, стоя у окна своей комнаты и глядя на свинцовые воды канала. Они не предъявят ему обвинение, пока держат в тюрьме Томаса, и не освободят Томаса, пока не будут уверены, что дело против него рассыпалось или что дело против Тедварда не вызывает сомнений. Когда Томас подаст знак, что его добровольное самопожертвование может подойти к концу, тогда он, Тедвард, заговорит, и Томас будет свободен. Он скажет, что позабыл о машине Томаса, создал дело против себя, чтобы запутать следы и помочь Томасу, но что теперь в этом нет надобности, так как он внезапно вспомнил о машине. Что касается его самого, то Роузи вовсе не ждала в автомобиле. Они вместе вошли в холл лома на Мейда-Вейл и увидели Рауля Верне, лежащего мертвым на полу. Поверят они Роузи или нет, это правда, и им никогда не удастся доказать обратное. Дело против него — чепуха, желательная со всех точек зрения, кроме полицейской, ибо она отвлекла внимание от Томаса и от той персоны, которую Томас пытается защитить...