(«Туман иногда полезен — помог ввести старика Джеймса в заблуждение — он никак не отразился на плане — оставил девушку в машине — закрыл дверь холла — не могла ничего видеть...» Конечно, туман помог на более длительный период устранить с пути Томаса Эванса, но, но ведь преступление было запланировано на более ранний срок — вероятно, на четверть десятого, когда Матильда Эванс поднималась наверх; опоздание Роузи задержало их до последнего момента. «Даже так — не все потеряно — если в детской не будет света, можно отказаться от плана — телефонный звонок сойдет за необъяснимую шутку...»)
Без пяти час судья посмотрел на часы под галереей для публики и вежливо сказал сэру Уильяму, что, если у него нет возражений, возможно, пора сделать перерыв. Сэр Уильям, знавший о судейских проблемах с пищеварением во время предыдущего процесса по делу об убийстве, сразу же согласился. Конвоир прикоснулся к плечу Тедварда, тот пробудился от ступора и встал. Судья поднял двумя пальцами черную шапочку, поклонился суду и получил ответные поклоны, в том числе от тех, кто не был обязан это делать, поскольку его вежливый жест не был обращен, к ним. Шериф приподнял отороченную мехом мантию и встал у двери, пропуская судью, надеявшегося, что на ленч ему приготовили что-нибудь диетическое. Надзиратели снова взяли Тедварда за руки и отвели в камеру, пахнущую пылью и дезинфекцией, где его ожидал ленч, явно не грозящий расстройством пищеварения. Он съел его, сидя в одиночестве за маленьким столом на единственном деревянном стуле.
Тедварду показалось, что Роузи подошла к двери его камеры, сказала, что очень сожалеет, видя его здесь, тем более что это целиком и полностью ее вина, и протянула ему руку. Он схватил ее и увидел, что она состоит из белорозового пепла, похожего на сигаретный, который сразу же рассыпался. «Какого черта! — с раздражением подумал Тедвард, прогоняя видение. — Через несколько недель я тоже буду мертв!» Роузи выглядела такой живой и реальной, но стоило ему прикоснуться к ней, как она превратилась в грязь и прах...
Даже после всего, через что они уже прошли во время появлений Томаса и Тедварда в магистратском суде, им казалось фантастичным во время перерыва между заседаниями сидеть в ресторане и есть ленч среди обычных людей, которые глазели на них, зная, что это важные свидетели на процессе доктора Эдвардса — «того парня, который прикончил француза, огрев его по голове мастоидным молотком. Я уверена, что нашего Эрни в больнице обрабатывают такой же штукой. Если бы я знала, что они колотят молотком бедного ребенка, то ни за что бы не отпустила его туда...» Кокки сидел вместе с ними — его вызвали как частное лицо, в качестве присутствовавшего в доме в ночь смерти Роузи.
— Да, я знаю, что вы уже давали показания об этом, Тильда. Вероятно, они после перерыва будут расспрашивать и Томаса. Им нужны показания всех присутствовавших — ведь могут возникнуть расхождения... — Он оборвал фразу, когда официантка принесла им тарелки с куриной запеканкой.
— Это похоже на кипяченые носовые платки, — сказала Матильда. — Ну, не важно... — Когда девушка отошла, она обратилась к Кокриллу: — Вы уверены, что они потом не станут спрашивать вас об этом?
— Я буду давать показания как последний, видевший Роузи живой, — холодно отозвался Кокки и снова взмолился про себя, чтобы они не жалели его, потому что он встал и ушел, оставив Роузи умирать. — Ее имя будет всплывать постоянно, и нужно формальное объяснение причины ее отсутствия в суде.
— А если они спросят вас, что она сказала о Тедварде? — неуверенно сказал Томас.
— Я уже говорил вам, что они не могут этого делать. Матильда уставилась на нетронутую тарелку.
— Но если бы они сделали это, Кокки, вы бы не сказали... Тедварду конец, если это прозвучит в суде.
—• Надеюсь, Кокки сумеет этого избежать. — Старая миссис Эванс наградила его улыбкой, которой пользовалась всю жизнь. Эта улыбка давала понять мужчинам, что раз они такие умные, сильные и добрые, женщинам остается только полагаться на них, и все будет в порядке. — Кокки не больше всех нас хочет, чтобы бедный Тедвард пострадал.
— Какие же вы все упрямые, — сердито проворчал Кокрилл. — То, что сказала мне Роузи, не является свидетельством, потому что она не говорила это в присутствии обвиняемого. Они не могут меня об этом спрашивать.
— Но вы сообщили инспектору Чарлзуэрту, — с негодованием сказала Мелисса.
«В жизни не видел, чтобы явного убийцу так защищали свидетели обвинения», — подумал Кокки.
— Дитя мое, полиция слышит много вещей, которые не могут быть заявлены в суде. Правила дачи показаний очень строги.
Томас намотал на вилку несколько волокон тушеного цыпленка и с отвращением положил остальное на тарелку.
— А как насчет «заявления умирающего», Кокки? Это не применимо к данной ситуации?
— «Заявление умирающего» является таковым, если человек знает, что собирается умереть. Закон считает, что в таком случае он говорит правду.
Томас положил нож и вилку, отодвинув от себя тарелку.
— Понятно. Разумеется, нам неизвестно, знала ли Роузи, что собирается умереть.
— Факт, что в последний момент она сказала правду, предполагает, что знала, — ответил Кокрилл.
Выбор пудингов был скудный, и все они не вызывали аппетита.
— Пожалуйста, принесите нам печенье, сыр и кофе — мы очень спешим. — Матильда обратилась к Кокриллу, понизив голос, чтобы ее не слышали за соседними столиками: — Откуда вы знаете, Кокки, что это была правда?
— А чего ради она стала бы лгать?
— Блистательная идея Чарлзуэрта, — промолвил Томас, — состояла в том, что Тедвард убил Роузи — или позволил ей отравить себя, — чтобы помешать ей сказать это.
— Бедняга Тедвард, который был готов достать для Роузи луну с неба, — вздохнула Тильда.
— Все потому, что я рассказала ему о всех ее любовниках. — Нервные пальцы Мелиссы теребили угол салфетки, на которой лежал нетронутый кусок ветчины.
Матильде было жаль девушку — она выглядела бледной и измученной, с темными кругами под глазами, в которых светились страх и отчаяние. Томас не хотел быть жестоким, но он не мог выбросить из головы мысль, что Мелисса явилась орудием, разрушившим последние остававшиеся у него счастливые иллюзии.
— Тедвард не мог убить Роузи из-за этого и тем более таким образом: придумав план и тщательно его осуществив, Мелисса, — сказала Матильда. — Если бы он возненавидел Роузи из-за твоих слов, то мог поднять на нее руку сразу же, в момент потрясения. Но Тедвард не возненавидел ее, хотя, возможно, перестал любить так, как любил прежде. Ты была там и могла это видеть.
— Чарлзуэрт мог бы сказать, что это была комбинация двух факторов, — пожал плечами Кокрилл. — Тедвард не стал бы убивать Роузи, даже спасая собственную шею, потому что любил ее. Но перестав любить Роузи, он мог ее убить.
— Да, но его шея тут ни при чем. — Томас взял счет, посмотрел на него и отложил, так и не поняв, что означают эти цифры. — Все, что могла сказать Роузи, это что Тедвард вошел в дом раньше ее — иными словами, что он мог убить Верне. Это не означало приговор — полиция должна была создать против него дело, которое все равно бы сварганила, так как даже если бы Роузи заявила, что они вошли в дом вместе, никто бы не стал полагаться на ее слова. — Он снова взял счет и на сей раз полез в карман за пачкой скомканных купюр, которая соответствовала его понятиям о ношении денег. — Роузи, не задумываясь, солгала бы ради Тедварда, если бы захотела. Она никогда не позволила бы ему пройти через это, начала бы противоречить сама себе и спасла бы его. Ей бы это удалось — она могла бы «вспомнить», что Тедвард вошел в дом всего на долю секунды раньше нее, или наврать что-нибудь о звонке, что сделало бы трюк с телефоном невозможным. — Официантка принесла сдачу, Томас бросил пару монет на тарелку и поднялся. — Что бы ни заставило Роузи сказать такое о Тедварде в последнюю минуту, она бы в конце концов все равно солгала, чтобы спасти его. — Он надел пальто. — Пошли — мы опаздываем. — Остальные собирались еще пять минут.
Судья Риветт посмотрел на часы в своей комнате напротив зала суда и потянулся к «невротической шкатулке». В коридоре обвинитель, защитник и их коллеги тщательно поправляли парики, чтобы ничто не мешало пробыть в них два часа: недавно их предупредили, что привычка снимать и надевать парики в зале суда является дурным тоном. Публика на галерее толкалась и вытягивала шеи, а внизу модно одетые леди с трудом протискивались на сиденья. Присяжные, разбившиеся на отдельные группы во время ленча, гуськом возвращались на свои места. Кокрилл, Мелисса и старая миссис Эванс возобновили утомительное ожидание в коридоре, а Матильда заняла прежнее место в зале. Пристав стоял наготове рядом с Томасом, ожидавшим возвращения на свидетельское место. Надзиратель на скамье подсудимых собирался подать сигнал Тедварду подниматься по узкой лестнице, как будто дело происходило на стадионе перед началом соревнования. Три громких стука возвестили о появлении судьи — суд поднялся, поклонился и сел снова. Тедвард начал подниматься, а Томас направился к свидетельскому месту. Сэр Уильям, держа в руке пачку бумаг, зацепил одной ногой скамью позади и задал очередной вопрос, как будто предыдущий прозвучал всего минуту назад. Снаружи январские сумерки медленно опускались на огромный купол, продавцы газет писали красным мелом на рекламных табличках: «ДЕЛО ОБ УБИЙСТВЕ НА МЕЙДА-ВЕЙЛ: МИССИС ЭВАНС ДАЕТ ПОКАЗАНИЯ», а у входа собралась небольшая толпа в надежде узнать ее по газетным фотографиям, когда она будет спускаться на тротуар, или увидеть, как откроются большие черные ворота и темный закрытый фургон повезет убийцу и других преступников назад в тюрьму. Вообще-то, такому незаурядному злодею следовало бы выделить отдельный автомобиль со шторками на окнах, скользящий по переулкам к Брикстону, но зрители не были в этом уверены и, на всякий случай, рассказывали дома, что «видели убийцу». Мама, папа и маленькая Руби были в восторге, и это давало тему для разговора после скучного рабочего дня.