Поэтому Роузи все рассказала Деймьяну.
Деймьян жил с матерью, которая содержала меблированные комнаты где-то за Килберном — достаточно далеко, чтобы именовать это место Сент-Джонс-Вуд, но не слишком далеко от дома Эвансов на Мейда-Вейл, которую они, в отличие от матери Деймьяна, так и называли. Он был влюблен в Роузи с тех пор, как много лет назад она маленькой девочкой с желтыми косичками посещала детский сад при сельской школе для мальчиков, где учился Деймьян. Конечно, любви препятствовало то, что он стал убежденным, хотя не слишком хорошо информированным, коммунистом и сознавал, как глубоко ее семья погрязла в капиталистической скверне. Старый Том — дедушка Томаса Эванса — наживался на угле, перемалывая почерневшие лица шахтеров, хотя и на солидном расстоянии, что, очевидно, позволяло многим поминать его добрым словом. Но Том умер давным-давно, и что же произошло с его деньгами? Они переходили по наследству — никто и пальцем не шевелил, чтобы заработать их, кроме, конечно, самого старого Тома, который, однако, вбил себе в голову нелепую идею, что может распоряжаться деньгами по своему усмотрению, в том числе тратя их на образование единственного сына. Но молодой Том не успел насладиться деньгами, так как погиб в Первую мировую войну, оставив все своему сыну Томасу, который вложил их в медицинское обучение и теперь комфортно существовал на заработки. Правда, знаменитого состояния едва хватило, когда Томасу Эвансу пришлось обзаводиться домом для сестры и вдовствующей матери, которая медленно, но верно сходила с ума, однако все они жили в достатке и удобствах, основанных на чем? Да все на тех же людях с улыбающимися лицами менестрелей, работающих под негров{9}, которые скрывали болящие угнетенные сердца. Следует отметить, что мать самого Деймьяна, овдовев, не разделила свое наследство между рабочими, чьи мозолистые руки добывали его для нее, не положила деньги в банк, а истратила их на меблированные комнаты и теперь усердно трудилась, лежа на диване и давая указания маленькой старушонке, приходившей ежедневно на несколько часов, которую именовала «моей жалкой прислугой». Предприятие не принесло успеха. Ни они, ни их жильцы не вели комфортабельное существование, в отличие от семейства в довольно ветхом, но весьма презентабельном доме времен Регентства{10} на Мейда-Вейл, которое, если и не бросалось деньгами, но, по крайней мере, не экономило каждый пенни... Успешный или неудачный результат вносил существенную разницу даже в том случае, если речь шла о принципах.
Но что касается Роузи, избалованной, испорченной и полностью зависящей от постыдного наследства...
— Разве ты сделала что-нибудь для общества, Роузи, позволяющее тебе шляться во Франции с компанией никчемных французов?
— Женева не во Франции, а в Швейцарии, дорогой, — поправила Роузи.
— Едва ли ты это знала до того, как отправилась за границу, — заметил Деймьян. — Выходит, ты чему-то научилась, хотя бы элементарным сведениям в области географии.
Роузи искренне призналась, что научилась очень многому, но большей частью это не связано с географией.
— Дело не в этом, а в том, что ты не приносишь стране абсолютно никакой пользы. — Сам Деймьян приносил пользу стране, сидя за письменным столом в офисе, где он целыми днями выписывал в столбики и суммировал числа, символизирующие богатства презираемого им капиталистического государства, которое относилось к нему с завидным терпением.
— Ну, я не виновата, что у меня нет работы. Я ведь только что закончила школу.
— Многие девушки в этой стране покидают школу в четырнадцать лет.
— С удовольствием бы это сделала, — отозвалась Роузи. — Меня уже тошнило от школы Святой Хильды.
— Видит Бог, они не научили тебя ничему достойному.
— Они вообще ничему меня не научили, и это не их вина. Я была слишком тупой.
— В сегодняшнем мире нет места бесполезным трутням.
Роузи вовсе не хотела быть трутнем — она просто умирала от желания работать моделью у Пакена или в каком-нибудь подобном месте. Но если это невозможно, то что делать? Ведь общество не может безболезненно ее уничтожить, верно? Интересно, не будет ли Деймьян относиться к ней более терпимо, узнав, что ей грозит превратиться из трутня в пчелу-матку?
— Я хотела поговорить с тобой кое о чем, Дей. Речь идет о... о моей подруге, которая... ну, собирается стать матерью.
— Незамужней матерью? — уточнил Деймьян.
— Да, она не замужем, и вообще хотела бы не становиться матерью.
— Чепуха, — отрезал Деймьян. — Любая женщина имеет право на материнство. Скажи ей, чтобы она не сдавала позиций.
— Беда в том, что это не столько ее позиции, сколько пистолет у ее виска. Она верит в брак и всю эту старомодную чушь и боится, что если родит ребенка, то никогда не сможет выйти замуж.
— Раз она не была готова к бремени матери-одиночки, то не должна была отдаваться своему возлюбленному.
— Он не был ее возлюбленным. Она встретила его в поезде и, будучи молодой и неопытной, потеряла голову...
— Тем лучше. Нам нужны дети, рожденные не в оковах старых традиций, которые с самого начала будут верить в свободу, равенство... э-э... терпимость и... ну, все прочее. — Бедняга Деймьян слишком плохо выучил свою роль и постоянно путался в тексте.
— О боже? — мрачно произнесла Роузи.
— Так что похлопай свою подругу по спине и пригласи ее на собрание, которое мы устраиваем у меня в следующий четверг. В конце концов, никто не знает, кем станет ее будущий ребенок. Надеюсь, она не француженка? — с беспокойством добавил Деймьян. Всем известно, чего можно ожидать от французских девушек!
— Нет-нет, она англичанка. Ты хорошо ее знаешь, — нервно отозвалась Роузи. — Но ее... э-э... любовник — француз, и все еще на континенте, что только осложняет положение...
— Эти лягушатники пойдут на любые увертки, чтобы избежать неприятностей, — с презрением заключил адвокат незамужних матерей.
Так как ей больше ничего не оставалось, Роузи все рассказала Мелиссе.
Мелисса Уикс была дочерью подруги Матильды по монастырской школе, и Матильда, скорее отличавшаяся добротой, чем благоразумием, предоставила ей квартирку в полуподвале дома на Мейда-Вейл и назначила маленькое жалованье в расчете на помощь в кухне и заботу о старой миссис Эванс. Это была тощая нервная девица с густой копной каштановых волос, прядь которых постоянно опускалась на правый глаз к раздражению всех окружающих и удовольствию самой Мелиссы, практиковавшейся перед зеркалом, откидывая голову назад и позволяя локону снова падать вниз. В свои двадцать два года она оставалась подростком, никого не любящим и никем не любимым, терзаемым неопределенностью относительно своего будущего. Мужчины и брак поглощали все ее мысли, и она постоянно испытывала мучительную зависть к Роузи, с такой легкостью заводящей знакомства. Несмотря на свою бесхитростность, Роузи смутно это ощущала, но, покинутая прочими друзьями, была вынуждена положиться на милость Мелиссы. Свернувшись на довольно жестких белесых подушках дивана в комнате полуподвала, она осторожно поинтересовалась, не знает ли она аккуратного, но недорогого подпольного акушера.
— Кажется, я залетела. На континенте мужчины такие настойчивые — им невозможно противостоять.
Мелисса провела пару семестров в брюссельском монастыре, благодаря чему писала цифру семь с поперечной черточкой и часто не могла найти нужных английских слов, но ее опыт с континентальными (как, впрочем, и с другими) мужчинами был равен нулю, несмотря на отчаянные попытки, предпринимаемые в связи с приближением двадцатитрехлетия и боязнью остаться в старых девах. Тем не менее Мелисса достала маленькую записную книжку и стала перелистывать ее в поисках подпольных акушеров, которых она и ее подруги готовились посещать. Но среди многочисленных имен, в том числе абсолютно невинных, ей не удалось найти ни одного практикующего специалиста, к которому могла бы обратиться Роузи. Вместо этого они начали хвастаться друг перед другом своими победами, причем трудно сказать, кто из них выглядела более жалкой — та, у которой побед было слишком много, или та, у которой они отсутствовали вовсе.
Впрочем, последнее было не совсем правдой, ибо несколько недель тому назад, когда Роузи еще находилась в Швейцарии, Мелисса, прочитав в женском журнале, что завести новое знакомство можно, отправившись на каток и сделав вид, что упала — то есть «сломав лед» в переносном смысле. Она последовала рекомендации и, хотя упала в самом буквальном смысле, была в обоих смыслах «подобрана». Мелисса повела свою жертву домой на чашку чаю, но, в отличие от Роузи, осталась целой и невредимой, так как, несмотря на чепуху, которую болтала подруге, была воплощением респектабельности. Она пыталась заинтриговать молодого человека намеками на какие-то тайны и безмерные страсти, изображая ледяную холодность. Он, будучи старше и опытнее, вел ту же игру, но с куда большим успехом.
— Звучит заманчиво, — сказала Роузи. — Как его зовут?
Молодого человека звали Станислас. Он не назвал ни фамилии, ни адреса — только имя и номер телефона.
— Возможно, твой Станислас принц или граф, — предположила Роузи. — Он иностранец?
Мелисса, в глубине души сознавая, что Станислас, по всей вероятности, получил при крещении имя Стэнли, поспешно ответила, что его английский безупречен (что не вполне соответствовало действительности), поэтому она не может это определить. В благодарность за интерес Роузи Мелисса поинтересовалась, что собой представляет ее парень.
— Который? — решила уточнить Роузи. — Их было так много.
— Ну... э-э... отец ребенка.
— Дорогая, моя, если бы я знала, кто из них отец, — сказала Роузи, удивленная тупостью Мелиссы. — По-моему, я тебе все объяснила.
— Ты имеешь в виду, что они все были твоими любовниками и тебе неизвестно, от кого из них ты ждешь ребенка?