— Если я сейчас не закурю, то свихнусь окончательно. Слушайте, что вы подразумевали, сказав: «Не беспокойтесь. Я все улажу».
— Только то, что я сказал, — ответил Кокки.
— Вы имеете в виду, что знаете...
— Не знаю. Только догадываюсь.
— Понятно, — разочарованно протянул Чарлзуэрт. Подходящее время играть в загадки! Похоже, старик уже пережил свой расцвет.
Кокрилл устремил на него из-под бровей озорной взгляд карих глаз. Не в первый раз ему приходится «все улаживать» для мистера Чарлзуэрта, но молодежь никогда ничему не учится.
— По-вашему, я не в состоянии это сделать?
— Каким образом, если вы даже не знаете убийцу?
— Я думаю, что убийца встанет в зале суда и все расскажет сам.
Томас, Тедвард, Деймьян Джоунс, Матильда, Мелисса, старая миссис Эванс...
— Да неужто?
— Надеюсь — при должной обработке.
— Томас Эванс был освобожден от подозрений; доктора Эдвардса наверняка признают невиновным; Мелисса и этот парень, Джоунс, исключают друг друга; старая леди не могла ударить Верне по голове. А Матильда Эванс... — Он сделал паузу. — Полагаю, откровениям этой девицы не следует доверять?
Коки пожал плечами и улыбнулся.
— Эти «откровения» повергли Матильду в панику — по-моему, она протестует слишком энергично. Но чем больше в них правды, тем менее вероятно, что она убийца.
Мистер Чарлзуэрт этого не понимал.
— Если Матильда была способна убить из ревности, — пояснил Кокрилл, — стал бы Верне ей признаваться, что забавлялся с Роузи? Он был иностранец, и ему незачем было встречаться с ней снова. Зачем тогда признаваться? Неужели он был так глуп?
— Но Роузи могла сама рассказать ей...
— Однако она этого не сделала, — возразил Кокки. — Она сказала, что отцом ее ребенка был кто-то другой, кого Матильда никак не могла принять за Рауля. Роузи смеялась при одной мысли, что старый и лысый Рауль Верне мог быть ее любовником. И даже если бы она сообщила это Матильде, Верне мог просто все отрицать, даже не приезжая сюда. В Женеве у Роузи было достаточно любовников.
— Вы, кажется, не слишком высокого мнения о чувстве чести этого джентльмена, — заметил Чарлзуэрт.
— Я весьма высокого мнения о его чувстве самосохранения и, следовательно, считаю, что чем более вероятно то, что он был любовником Матильды Эванс, тем менее вероятно, что он бы стал приходить к ней, напрашиваясь на то, чтобы она с ним расправилась.
— Разумеется, она могла это сделать.
— Между «могла» и «хотела» большая разница, — сказал Кокрилл. — Матильда могла это сделать, но едва ли хотела. Тед Эдвардс, возможно, хотел, но никак не мог, поскольку он, безусловно, не входил в дом раньше Роузи, а остальное время был с ней у себя дома или вел машину. Старая леди не хотела и не могла, потому что, во-первых, Роузи описала ей совсем другого соблазнителя, а во-вторых, она была не в состоянии поднять руку и нанести такой удар. Мелисса Уикс могла, но не хотела, так как, вопреки уверенности мастера Джоунса, не была соблазненной и покинутой Раулем Верне, а Деймьян Джоунс мог, но едва ли хотел. Ведь он думал, что соблазнили Мелиссу, а не Роузи, а Мелиссу он знал не настолько хорошо, чтобы мчаться убивать ее обольстителя.
— Джоунс якобы думает, что это сделала Мелисса. Но откуда мы знаем, что это правда, а не всего лишь прикрытие? Утром он был в их доме, мог подделать телефонное сообщение и взять молоток и пугач...
— А потом дождаться, пока Мелисса позвонит ему, и проделать все, не имея в запасе даже полминуты?
— Но больше у нас никого не остается! — воскликнул Чарлзуэрт.
— Только Томас Эванс, но вы его уже арестовали и отпустили.
— Против него нет доказательств. Мы не могли его задерживать.
— Вы обнаружите, что против убийцы нет никаких доказательств. Но тем не менее вы его получите.
- Его?
— Его или ее. Я не имею в виду непременно мужчину.
— Но вы знаете, мужчина это или женщина? По крайней мере, догадываетесь?
— Я могу сделать вывод на основе умозаключений. И вы тоже. — Кокки собирался что-то добавить, но в это время сквозь стеклянные двери быстро вышел доктор Брайтли, и он схватил Чарлзуэрта за руку. — Нам нужно вернуться в зал.
— К чему такая спешка? — отозвался Чарлзуэрт, попыхивая сигаретой.
— Очень даже к чему!
— Да, но объясните...
— Я уже все вам объяснил, — прервал Кокрилл. «Ох уж эта молодежь!» — сердито подумал он.
— Объяснили? Да вы не сказали ни слова!
— Я сказал вам, что надо спешить. Все должно быть решено в течение получаса, иначе... Неужели вы не понимаете? Роузи Эванс на смертном одре сказала мне, что Тед Эдвардс мог убить Рауля Верне...
— Но это не так, — возразил Чарлзуэрт. — Доказано точно, что из всех людей, замешанных в этом деле, только Эдвардс не имел никакой возможности убить Верне.
— Черт возьми, и я о том же! Тогда зачем ей понадобилось говорить мне, что он мог это сделать?
Кокрилл подтолкнул своего компаньона к двери, и в этот момент голос произнес имя, второй голос повторил его, а третий прокричал еще громче, подхватывая слоги, как палочку на эстафетной гонке.
— Вызывается миссис Эванс!
Облаченная в выцветшее черное платье и плоскую черную шляпу, с отчаянной и в то же время озорной решимостью в глазах, старая миссис Эванс шагнула в зал, двинулась по узкому проходу между скамьями и поднялась на свидетельское место. Не спеша положив на барьер перед собой сумочку и перчатки, она одарила подсудимого лучезарной улыбкой, словно сделавшей еще светлее и без того ярко освещенное помещение. Маленькие бриллианты и сапфиры поблескивали на вздрагивающих старческих руках, лежащих на барьере. «Нет больше любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»{39}, — думала миссис Эванс, поворачиваясь к обвинителю в ожидании атаки и не зная — единственная во всем зале! — что друг больше не нуждается в ее самопожертвовании, что подозреваемый уже не является подозреваемым, а обвиняемый — обвиняемым и что заключенный во всех отношениях, кроме формального вердикта, уже свободен.
— Поднимите книгу правой рукой и повторяйте за мной: «Клянусь именем Всемогущего Бога...»
Глава 17
Толпа на переполненной галерее расступилась, пропуская молодого человека, который вызвал сенсацию, заявив, что показания молодой леди со свисающими на лицо волосами лживы. Матильда и Томас сидели на расстоянии двух-трех мест от Мелиссы, не подавая виду, что знакомы с ней. Инспектор Кокрилл на узком сиденье ниже скамеек присяжных, втянув голову в плечи и опустив подбородок на грудь, испытывал мучительные чередования надежд и сомнений. Пристав терпеливо ожидал, положив руку на выступ свидетельского места. Миссис Эванс выразила сожаление, что не может это сделать.
— Не можете сделать что? — со вздохом осведомился судья Риветт.
— Не могу поднять книгу правой рукой, милорд. — Бабушка снова ослепительно улыбнулась. — Мне очень жаль, но идиотский артрит в правом плече не позволяет поднимать правую руку вовсе. — Она продемонстрировала это неудачной попыткой.
— Будет достаточно, если просто возьмете книгу в правую руку так, чтобы это было видно. — Судья откинулся на спинку кресла, скрестил руки на черном кушаке, поддерживающем алую мантию, и обменялся с обвинителем и защитником страдальческим взглядом, словно спрашивая, к чему все это приведет.
Сэр Уильям встал, подцепил каблуком заднюю сторону скамьи, ухватился обеими руками за края черной мантии и начал задавать рутинные вопросы, на которые, слава богу, следовало отвечать предельно кратко, предаваясь приятным размышлениям о перспективе свободной второй половины дня завтра. Учитывая, что дело против обвиняемого разваливается, процедура едва ли могла продлиться дольше.
— Ваше имя Луиза Джейн Эванс? — (Можно отправиться в Королевский автомобильный клуб и сыграть в гольф...) — Вы бабушка свидетеля Томаса Эванса? — (Или съездить к детям в школу...) ~ Вы проживаете вместе с ним в его доме? Вы помните вечер двадцать третьего ноября? Возможно, вы расскажете нам кратко, своими словами...
Миссис Эванс охотно пустилась в воспоминания об упомянутом вечере, начав с прибытия подноса с ее ужином.
— К Матильде — жене моего внука — пришел в гости этот француз. Поэтому я сидела у моего камина и читала Роберта Хиченса...
— Пожалуйста, миссис Эванс, придерживайтесь только существенных фактов.
Миссис Эванс с сожалением пожала плечами — пускай прокурор вспомнит, когда придет время, что это он, а не она, отверг Роберта Хиченса, как несущественный факт. В четверть десятого пришла Матильда помочь ей снять платье и волосы...
— Прошу прощения, миссис Эванс, очевидно, мы не совсем правильно расслышали.
— Помочь мне снять платье и волосы, — повторила бабушка и весело добавила: — Маленькую оладью поверх моих собственных волос — вернее места, где они отсутствуют, если вы понимаете, о чем я. — Она положила левую руку на плоскую черную шляпу и повернулась к присяжным, игнорируя протесты обвинителя. — Сейчас вы не можете ее видеть из-за шляпы, но если считать ее первой оладьей, то под ней вторая в виде кусочка белого кружева, а под ней третья, сделанная из волос, так что получается стопка оладий. Французы называют их креп-чего- то-там, но они пропитывают их топленым маслом и ликерами, что, несомненно, очень вкусно, но на мне выглядело бы несколько странно, не так ли? — По ее веселому лицу пробежала тень. — Простите, кажется, я несу ахинею. У меня часто путаются мысли.
— Старайтесь придерживаться событий, миссис Эванс. Мы хотим, чтобы вы рассказали нам очень кратко, что видели и слышали в тот вечер.
— Если подумать, то это походило на оладью, — задумчиво промолвила бабушка. — Маленькую белую круглую оладью, плавающую в сумраке...
Судья и прокурор обменялись взглядом полным отчаяния.
— Миссис Эванс, я просил рассказать, что вы видели в тот вечер.
— Но я это и рассказываю. Маленькую круглую белую оладью, плавающую в сумраке холла. — Она добавила, что в пустыне ночь наступает быстро, о чем бы они знали, если бы уделяли больше внимания Роберту Хиченсу.