В сердце почему-то кольнуло. Я помнил, что говорила Онриль: имя синтке дает либо отец, либо муж, либо оно дается в Чаше Цветка. То есть когда девственницу продают первому клиенту и она получает имя. Кулаки непроизвольно сжались, а душой овладел гнев. Проклятье! Но что я мог сделать? Жениться? Отец никогда не даст разрешения жениться на синтке. Из дома выгонит обоих. Да и брать в жены девушку только из сочувствия к ее судьбе – это неправильно.
Увижу ли я когда-нибудь ее сияющие как звезды синие глаза?
– Какое имя? От кого? – выдавил я.
Женщина грустно улыбнулась. Косо глянула на усмехавшегося Таррэ, даже не думавшего скрывать, что подслушивает, поджала губы и процедила:
– Не надо спрашивать у меня, молодой лорд.
Но я упорствовал:
– Она стала жрицей?
– Нет. – Мелодичный звон подвесок. – Она ушла из храма. Но если и случится чудо и она вернется к нам когда-нибудь сестрой, то жрицами становятся не раньше девяти лун после того, как распустился красный цветок, и еще двенадцати лун после, если чаши наполняются для жизни.
Ничего не понял. С ума сойти, как у этих парий все витиевато! Словно в отместку.
– А куда она ушла?
Жрица сердито свела брови, отвернулась, нервно теребя на груди родонитовую подвеску в виде лепестка.
– Тебе туда дороги нет, благородный фьерр. Не тревожь уснувшее, и не обернется тень бездной. Не спрашивай больше.
Я отступился, чувствуя жуткую горечь на душе.
Таррэ выпрямился и объявил:
– Все, жизнь темного в безопасности, и даже руку ему зачем-то спасли. Теперь его помыть, напоить и на допрос, как очнется. С разрешения лорда, конечно, – с усмешкой покосился он на встрепенувшегося белобрысого. Тот кивнул, и вейриэны, подхватив жреца, испарились. Синтка, охнув, заметалась, и ее отправили следом. Таррэ сказал вслед: – Ее тоже надо допросить. Сам будешь, фьерр Раэн, или нам доверишь?
– Доверю. В моем присутствии и с согласия духов.
– А что нам делать с Советом? Там пока мои воины оборону держат. Лорды в гневе. Чтобы они успокоились, либо мне надо свидетельствовать о твоей непричастности к ночным событиям, либо…
– Я невиновен, Таррэ. Но моя память об этой ночи почти пуста. Духи взяли в оплату за переходы их тропами.
Я сел в подвернувшееся кресло. Не смог скрыть ошеломления. Впервые услышал о какой-то плате. Памятью! За переходы! Почему? Потому что Наэриль – наполовину синт? И полукровка Яррен по той же причине предпочитает мерзнуть в полетах на ласхах и терять время – чтобы не терять память? Мне стало не по себе до жути. Я даже Рогнуса едва не призвал, чтобы выяснить, но вовремя вспомнил о предупреждении Наэриля, что древний замок хитро защищен, и не стал рисковать.
– Это плохо, но не критично, – вздохнул Таррэ. – Ты допустишь свидетельство духов рода в Совете, фьерр Раэн? Тогда я отправлю им сообщение, и они вынуждены будут убраться. Ах да, надо же еще браслеты снять. Яррен, займись. Наэриль, ты готов встретить предков?
– Да, – успел сказать лорд. Браслеты щелкнули, разошлись, как скорлупа, и его тут же скрючило, глаза закатились.
Яррен, подхватив обручи, стремительно отскочил, а Наэриль, хрипя что-то нечленораздельное и стиснув голову ладонями, сполз с кресла на пол – духи со всей свирепостью взялись за потомка. Жуткое зрелище. Таррэ был удовлетворен: потрепали белобрысого до крови, засочившейся изо рта и носа. Тут же исчезавшей, впрочем.
Во время сошествия гневных духов главное для оказавшихся поблизости – не соваться к магу, чтобы на тебя не перекинулись. В такой момент риэн их может не осадить, ему самому бы отбиться и взять всех под полный контроль. Можно сравнить с псарней, полной оголодавших, сорвавшихся с поводка собак, когда хозяин заходит к ним с котлом для кормления – сметут и опрокинут. И покусать могут. А чужих – и вовсе разорвать. Теоретически. Если не защищаться.
Потому мы все бессердечно отпрянули подальше и постарались не отсвечивать ни мыслью, ни чувством, ни движением. Полная неподвижность и невозмутимость. Авось не заметят и обойдется без драки.
Мои мать с отцом обычно зубы духам заговаривают в такие моменты, но Наэриль не пожелал при нас выяснять отношения с предками. Еще пару раз дернувшись, он торжествующе улыбнулся и вытер лицо платком.
– То-то, сволочи! – Вот и все, что он позволил нам услышать из своего бурного общения с духами рода Раэн. – И, пожалуй, мастер Таррэ, я готов поделиться памятью, но только не с Советом, я не всем там могу доверять, не тобой и не Ярреном. – Он гневно взглянул на довольного полукровку. – А с тем, чье слово не вызовет сомнений в честности свидетеля. До сих пор никто не сомневался в чести Дигеро фьерр Этьера, пусть он примет свидетельство моей памяти.
Вот так, мой принц, я и стал обладателем знаний, которые мне были совсем не нужны. Теперь ты должен понять, почему я уже не мог относиться к Наэрилю так, как раньше. Не мог его ненавидеть или презирать. Не прими это за предательство твоих интересов, у тебя с лордом свои счеты. Но я с тех пор спрашиваю, а смог бы я жить вот так, со всеобщим презрением и ненавистью, и не сломаться? Вы с ним похожи в этом, мой принц. Тебе тоже досталось от жизни, но ты не сломался.
Глава 13Плата духам
Продолжаю. Времени нет совсем, Лэйрин, успеть бы продиктовать, что помню. Надо бы поскорее добраться до записей и перечитать, вдруг что-то важное пропустил.
Едва Наэриль очухался настолько, что вспомнил о роли хозяина замка и предложил нам все-таки позавтракать, как вейриэны сообщили, что и жрец Ильде пришел в сознание. Наэриль и Таррэ немедленно удалились допрашивать, но нас с Ярреном, увы, не пригласили.
Мы остались вдвоем в овальной трапезной, роскошно оформленной малахитом, золотистым ониксом и белым кварцем. Необычных картин, как в гостевой зале, я здесь не заметил, но их с лихвой замещали резные ветви с гроздьями каменных цветов. Сквозняк шевелил занавеси на широких стрельчатых окнах, на стенах колыхались зыбкие тени, и казалось, мы трапезничаем в цветущей роще.
Завтрак подали скромный: перепелиный омлет и запеченного в сметане сома. Яррен так и не притронулся к еде. Лишь попросил чистой воды и опустошил целый кувшин. Мы оба сгорали от любопытства, но приходилось ждать, и я решил выяснить мучивший меня вопрос:
– Почему Наэриль сказал, что заплатил духам памятью? Как такое возможно?
Полукровка, допивавший воду из кубка, поперхнулся и закашлялся так, что покраснел, бедняга, а из глаз брызнули слезы.
– А ты не знаешь, Диго? Тогда задай этот вопрос своему отцу.
– Почему?
– Потому что… если я отвечу правду, то стану смертельным врагом дома Этьер.
Я замолчал. Беспокойство усилилось. И через паузу я не выдержал:
– Ты тоже так расплачиваешься?
– Да.
– И все риэны-полукровки?
– Спрашивай у своего лорда-риэна.
– Почему это тайна?
– Не тайна, но только он решает, что открыть детям своего рода. – Яррен подчеркнуто занялся завтраком: ковырнул пару раз омлет вилкой. И вдруг отшвырнул прибор. Поднял на меня злые глаза. – К дьяволу! Ты мне жизнь спас. Я отвечу тебе в нарушение традиций. И пусть твой отец потом бесится. Врагом больше, врагом меньше… Все риэны платят, Дигеро, все! И ты тоже. Любой истинноживущий маг, ступивший на тропу предков, отдает за это кусок жизни.
Невыносимо заболела голова, словно в темечко кто-то воткнул раскаленный гвоздь.
– То есть духи берут мою память без моего ведома?
– Да! По законам гор, ты уже два года как совершеннолетний, Диго. Глава дома должен был открыть тебе это. Но, похоже, они хотят контролировать тебя до конца жизни! Я не могу на это смотреть. Тошно.
Я поверил ему сразу. Руки у меня дрогнули, и я осторожно положил нож и вилку на край тарелки.
– И я даже заподозрить не мог!
– Есть способы. Посвященные в эту истину риэны ведут шифрованные дневники – отслеживают, чтобы духи не хапнули лишнего. Предки не могут себя контролировать – их жажда слишком велика. Риэн платит собой, своей душой и памятью не только за переходы. Потому вы все так медленно взрослеете, Дигеро, и долго живете. У вас просто изымают часть жизни.
– А ты? У тебя ведь тоже изымают?
– Я не хожу тропами без наставника, и мне проще: Рагар бдит, не допустит неразрешенной утечки. Да и без него… если я вздумаю воспользоваться помощью предков, у меня всегда есть вода, она способна сохранить информацию и вернуть мне память. Этот способ тоже чреват, и я к нему редко прибегаю.
– И как мне быть?
– Как всем. Самому назначать плату. Не все так страшно. Человек на самом деле живет во все сердце и полной грудью очень мало времени, а помнит и того меньше. Можно отдавать какие-нибудь мелочи – сны, например, болтовню, минуты безделья или противной работы. Это все равно рассеивается, забывается само по себе, уходит в подсознание. Но личность – это все ее бытие, вместе со снами, болтовней и пустяками. И ты сам должен решать, чем пожертвовать. Сам, а не твой лорд-риэн или дух-опекун!
– Мне уже не вспомнить то, что изъято?
– Нет. Это уходит навсегда. Духи могут рассказать, если их прижать, но это будет уже нечто чуждое, вырванное из души. Не затронет чувств, как чужой сон.
Подо мной словно бездна разверзлась, и я вот-вот мог в нее сорваться. В сердце царила сосущая пустота, в голове выл ветер.
Яррен дотронулся до моей руки:
– Только не делай поспешных выводов, Диго. Сначала поговори с отцом. Ты сам говорил: род не будет действовать во вред.
Я никаких выводов не успел сделать.
Вернулись Таррэ с Наэрилем, оживленно беседуя. Слуги поставили перед ними подогретые блюда и ретировались.
Высший мастер оглядел наши мрачные лица.
– Что-то тут у вас аж воздух искрится от напряжения, – заметил он проницательно. – Яррен, надеюсь, ты не успел ничего натворить такого, за что потом твоему наставнику, да и всем вейриэнам, придется краснеть перед Советом кланов?
– Такого – нет.