Карри поспешил к месту происшествия так быстро, насколько позволяла ему его хромота.
Белый лось поднялся на дыбы, совершенно обезумевший от ужаса: фонарь, повисший у него на рогах, продолжал светить.
Он заглянул в обрыв и при свете луны увидал лежавшую внизу огромную белую фигуру лося. Осторожно спустился он вниз к мертвому, как он думал, зверю. Но лось был жив, он дышал. Его бока поднимались и опускались.
Карри сразу придумал, что делать. Лось упал около поваленного громадного дерева, и один рог его лежал на его стволе. Карри проворно снял с себя кожаный пояс и крепко привязал лося за рог к этому стволу. Потом он побежал к кабриолету, отвязал веревку, которой был увязан багаж американца, и вернулся к лосю, оставив у кабриолета изумленного американца.
В одну минуту ноги лося были крепко скручены веревкой и привязаны к другому бревну. Несчастный зверь оказался теперь в совершенно беспомощном положении.
Карри сам едва верил своим глазам. Он, жалкий калека, собственноручно поймал живьем белого лося!
Подняв кверху глаза, Карри увидел над собой американца, подошедшего к обрыву. Калека сейчас же припомнил все случившееся и сказал с насмешкой:
— Я понял теперь, что вы за человек. Сталкивая меня с кабриолета, вы рассчитывали спасти свою собственную шкуру — ведь так?
Сначала американец не сказал ничего, но потом начал оправдываться.
— Я поддался бессознательному порыву, внушению минуты, — говорил он. — Любезный мой, я вас за все вознагражу самым щедрым образом.
— Благодарю, — гордо отвечал калека. — Но только я не дам себя подкупить, как сделал Доллимен и разные другие. Я не дам обещания молчать обо всем, так вы и знайте.
— Но, мой друг, подумайте…
— Я не дам никаких обещаний, — упрямо повторял калека.
Через два дня охотник-миллионер уехал, и больше его никогда не видели в этой местности.
Карри продал живого белого лося за сумму, превзошедшую самые смелые мечты..
Когда, много лет спустя, Доллимен поделился с Карри и несколькими старыми друзьями своим секретом, который он до сих пор строго хранил, то он при этом заметил:
— В конце концов афера с белым лосем вышла у нас у всех недурная. Я заработал на нем полтораста долларов, а Карри — триста, но я думаю, что американец считает теперь охоту на красного зверя очень дорогим удовольствием.
А бывший в числе собеседников владелец трактира и гостиницы Ньюмен заметил тоже:
— И я заработал на белом лосе тридцать долларов, но только каким образом, этого я вам не скажу.
НЕОБЫЧАЙНЫЙ ГОСТЬ
Когда прекратилась метель и стих ветер, ферма Карсона оказалась занесенной снегом до самых верхних жердей забора. Старый одноэтажный дом с длинным сараем и низким гумном, пристроенным к дому, был засыпан почти до верхушек окон. Крыши, с которых ветер сдул весь снег, резко чернели среди окружающей белизны.
Несмотря на то, что двухдневная вьюга кончилась и снова проглянуло солнышко, небо все еще было серым, как будто снова собирались снежные тучи, и солнце казалось каким-то тусклым. С одной стороны строений снег был нанесен огромным сугробом, из которого поднимались черные стволы сосен, совершенно чистых от снегов; с другой стороны — деревья, защищенные от ветра стеной леса, были покрыты белым саваном, и их отяжелевшие ветки пригнулись к самой земле.
Несмотря на то, что вокруг дома все было пусто и мертво, внутри его шла своя жизнь. В большой комнате, служившей одновременно столовой, спальней и кухней, царили сумерки благодаря толстым сугробам, завалившим оконные стекла. Но эти же сугробы защищали комнату от наружного холода и придавали ей уютный вид.
Сухие березовые и кленовые дрова ярко пылали в большой кухонной печи, бросая красный отблеск на всю комнату, отражаясь на полированной жестяной посуде, висевшей на противоположной стене, и причудливо играя на белых тарелках и старых синих китайских блюдах, расставленных на полках большого буфета.
На одном конце длинного стола стояли два прибора; приближался полдень — время обеда на этой уединенной ферме.
У второго конца стола стояла мистрис Карсон, высокая, худощавая женщина с темными волосами, гладко зачесанными назад и открывавшими добродушное, хотя и нервное, раскрасневшееся лицо. Она месила в корытце тесто для хлеба, который всегда пекла раз в неделю.
Ее дочь Аманда, стоя в дверях комнаты, топала ногами и счищала снег со своей синей шерстяной юбки гусиным крылом, которое она употребляла вместо щетки. Ее сияющее, цветущее личико покраснело от усердия, а своевольные пряди светлорусых волос упрямо выбивались из-под синей вязаной шапочки и спускались на блестящие голубые глаза.
Хотя Аманда совсем запыхалась от усталости, она весело смеялась, как будто все это было очень забавно. Она только что прокопала лопатой в больших сугробах снега дорожки от дома до хлева, от хлева к колодцу и от колодца к дому. Это была тяжелая работа, но ей, пробывшей несколько месяцев вдали от дома, в школе, и радовавшейся возвращению домой, она казалась очень веселой. Большая деревянная лопата с приставшими к ней комьями снега валялась около нее на полу, куда бросила ее Аманда, войдя в кухню.
— Ну, вот! — весело воскликнула она. — Дорожки вышли отличные. Я надеюсь, что они сохранятся по крайней мере до следующей вьюги!
Мать улыбнулась, не поднимая головы, так как была занята укладыванием теста в формы.
— А теперь я хочу обедать, мама. Я просто умираю с голоду!
— Обед уже с полчаса, как готов, — ответила мать, сажая хлебы в печь. — Подавай его на стол, а я через минуту подсяду к тебе.
Аманда, сняв с головы шапку, повесила ее на стул, стоявший на другом конце кухни, и попыталась пригладить волосы ладонями рук; затем она схватила вилку и с любопытством приподняла крышку с дымящегося котелка.
В эту минуту раздался стук в дверь. Стук был такой странный, что Аманда, вздрогнув, уронила крышку котелка, а мистрис Карсон, только что собиравшаяся захлопнуть дверцу печки, остановилась, пробормотав: «Что это значит?» Удар в дверь казался очень тяжелым и сопровождался слабым звуком шарканья ног. Аманда сделала несколько шагов по направлению к двери, но затем остановилась.
За дверью продолжался шорох и шарканье, прерываемые несколькими легкими и словно неумышленными ударами в дверь. Затем тяжелая деревянная щеколда наполовину приподнялась, как будто кто-то, стоявший снаружи, не знал, как открыть ее. Аманда почувствовала, что ее пушистые волосы на затылке зашевелились от страха.
— Манни, не смей открывать дверь, — прошептала мать, быстро подбегая к девушке и схватывая ее за руку.
— Пустяки, мама, — ответила она, понизив голос, — это просто какой-нибудь полузамерзший прохожий, потому-то он и не может постучать, как следует. Он ничего нам не сделает.
Однако, несмотря на эти успокоительные слова, Аманда сбегала в спальню и вернулась оттуда с ружьем в руках. Подходя к двери, она посмотрела, вложен ли патрон, и затем захлопнула ружье с шумом, который мог служить предостережением неизвестному гостю.
Не обращая внимания на приказание матери, Аманда протянула левую руку к щеколде и приподняла ружье вровень с плечом. Но прежде чем ее пальцы схватили щеколду, щеколда сама тихонько приподнялась, и тяжелая дверь распахнулась настежь. Первым побуждением Аманды было броситься вперед и попытаться захлопнуть дверь.
Но прежде чем она успела это сделать, она увидела гостя и остановилась пораженная: перед ней стоял громадный лось, заняв все отверстие двери и нерешительно просунув вперед свою огромную черную морду; его рога доставали от одного дверного косяка до другого.
— Стреляй в него! Стреляй! — закричала мистрис Карсон. — Он хочет войти к нам. Говорю тебе, стреляй в него!
Но Аманда, опустив ружье, разразилась нервным смехом. Ее возбуждение разрешилось так неожиданно. Аманда сама не представляла себе, до какой степени она была напугана. Но она любила животных. Протянув руку, она погладила морду лося.
— Стрелять в него, мама? Зачем? Посмотри, как он дрожит. Наверно, кто-нибудь гнался за ним, вот он и пришел просить у нас защиты. Что могло напугать его, такого большого и сильного?
Придя в себя, мистрис Карсон очень рассердилась за свой испуг.
— Если у тебя нет настолько смысла, Манни, чтобы в него выстрелить, то, по крайней мере, прогони его и закрой поскорее дверь. Я не желаю, чтобы он влез сюда и потоптал все. Слышишь? Сию же минуту закрой дверь. Ты столько холода напустила в кухню.
Аманда весело засмеялась.
— Да он и не сможет войти сюда, мамочка. Посмотри — его рога шире двери. Мне кажется, что это лось ручной, потому-то он и чувствует себя возле дома в безопасности. Ладно, ладно, ты попал, куда следует, старина! Хотела бы я только знать, кто так напугал тебя?
Широкие бока животного тяжело поднимались, и оно все еще дрожало, но Аманда видела, что лось чувствует себя у них, как дома. Вытянув вперед свою длинную верхнюю губу, он пытался схватит Аманду за юбку. Тайна приподнимания щеколды объяснилась: очевидно, лось дергал за веревку своей длинной губой.
Аманда замолчала на минуту, с восхищением рассматривая гостя. Ее мать, все еще возбужденная, собиралась опять что-то сказать, но Аманда ее предупредила.
— Смотри-ка, мама! — воскликнула она. — Ведь я говорила тебе, что это ручной лось. Он ходит в упряжи: видишь у него стерто плечо. Ах, какой он красивый! Хотелось бы мне знать, будет ли бедняжка есть кукурузную муку.
Схватив со стола тарелку, она подбежала к боченку с мукой и насыпала на нее две больших горсти золотистой муки. Мистрис Карсон, наполовину смягчившись при мысли, что лось действительно ручной, смотрела с сомнением на Аманду, которая совала тарелку с мукой в морду лося. Лось понюхал муку, но, услышав незнакомый запах, нерешительно выпустил из ноздрей воздух. Мука взлетела с тарелки на пол и на платье Аманды. Тогда лось почуял, что это что-то вкусное, и, опустившись на колени, стал с жадностью лизать муку. Чтобы лучше достать ее, он повернул боком свою голову и просунул в дверь один из своих ветвистых рогов.