Время шло, надо было уходить, чтобы не вызвать подозрений и новой волны ненужных вопросов, и Калинкина поднялась.
– Уже уходите? – спросила Наташа. – Вам точно лучше?
– Да, спасибо. Впервые такое.
– А возьмите вот брошюрку, почитаете на досуге. Тут про наши кружки написано, вдруг заинтересуетесь? – Она протянула через стойку красочную брошюру, и Снежана взяла ее. – Там телефоны написаны, если что – звоните, проконсультируем, – улыбнулась Наташа. – До свидания, Снежана.
То, что она запомнила имя, Калинкину немного удивило – она, например, уже не могла вспомнить, как звали парня-охранника, с которым она просидела у ворот.
«Возможно, я просто предвзята, потому что здесь замешана Сомова, о которой я кое-что знаю, – думала она, выходя на крыльцо. – Скорее всего, эта Наташа просто внимательная, вот и все. Но, с другой стороны, зачем-то она мне эту брошюру втюхала? Я ведь не проявила интереса, не задала вопросов. Ладно, дома посмотрю».
Она понимала, что сегодня дожидаться Инару Васильевну и провожать ее домой не стоит – Сомова видела ее близко, так что завтра придется маскироваться иначе. А пока Снежана решила поехать в офис и рассказать о метаморфозах Инары Васильевны Тине и Вовчику.
Но к оказанному приему она оказалась не готова.
Внимательно выслушав все, что Снежана хотела рассказать, Тина, с серым от недосыпа лицом и ввалившимися глазами, сжала пальцами переносицу и спросила:
– У тебя как со слухом?
– Что? – переспросила растерявшаяся от неожиданного вопроса Калинкина.
– Вот я и спрашиваю – со слухом что у тебя? Я просила не подходить к Сомовой близко? Просила в контакт с ней не вступать?
– Так я же… – но Тина хлопнула по столу:
– А ты же решила, что все можешь, да? Сколько раз еще нужно тебе объяснить, что без специальной подготовки входить в контакт с представителями любого культа нельзя? Понимаешь – нельзя! Я несу за тебя ответственность! Что я буду говорить твоему отцу, когда окажется, что ты у нас вдруг обратилась в новую веру и собираешься уехать в монастырь от греха подальше?!
– Да куда я…
– Помолчи! – прервала Тина, и сидевший на диване Добрыня, перехватив взгляд Снежаны, покачал головой – мол, молчи и слушай, а то будет хуже. – Мы обсуждали с тобой варианты, при которых ты можешь быть полезна в этом деле. Где там было близкое знакомство с Сомовой? Я просила держаться подальше от досугового центра – там крутится тот, кто нам нужен, не надо вызывать подозрений! Мы ищем человека, любое необдуманное движение может поставить под угрозу жизнь девочки. Ее родная бабка запихала туда, неужели ты думаешь, что она задумается, если поймет, что Мирослава стала причиной повышенного интереса к монастырю?! Да она ее велит в тайгу выгнать, и все! И потом… я ведь предупреждала, что нужно оценивать риск для собственной жизни и психики. Думаешь, что всему научилась? Я после первого дела три месяца пролежала в нервном отделении, никак в себя не могла прийти! А ты, толком еще ничего не зная, лезешь в место, где заправляет уголовник!
Снежана попробовала что-то возразить, но Тина не стала слушать, выскочила из кабинета, на ходу бросив Добрыне:
– Я к Садыкову!
В кабинете стало тихо, гудел только включенный компьютер, да за окном вдруг пошел дождь, которого никто не обещал с утра.
Добрыня потянулся, встал с дивана и подошел к столу, сел напротив Снежаны:
– Ну что, Калинкина, опять облажалась?
– Почему вы меня оба считаете какой-то дурой? – подняв на него глаза, спросила Снежана. – Вот чего мне сейчас Тинка наговорила? Я ничего такого не сделала, просто вышло, что мне реально стало плохо, я не ездила на таких самокатах, а тут выбора не было, боялась бабку упустить. Я же не знала, что она меня увидит и с помощью кинется! И отца моего еще приплела. Вот это-то зачем?
– А я тебе скажу. Тинка беспокоится. Как правило, секты захватывают кого-то одного, а он потом начинает втягивать свое окружение – понемногу, потихоньку. Ты же брошюру взяла? Взяла. А все почему, знаешь? У нас ведь в менталитете заложено – говорить «нет» это неприлично, неудобно, можно обидеть. Потому проще взять, прочитать, сходить, послушать, посмотреть. Раз, другой – и понеслось. Или вот еще вариант – многие ведь считают, что у них-то интеллект выше среднего, их-то не обведешь, не обманешь. А это не так, и те, кто вовлекает в секту, как правило, разбираются в психологии гораздо лучше, потому им не стоит большого труда и этого, что «выше среднего», быстренько окрутить – у каждого ведь есть болевая точка, нащупав которую можно управлять человеком.
Добрыня умолк, а Снежана почему-то подумала, что он говорил сейчас о ней – ей ведь тоже сегодня пару раз приходила в голову эта мысль: «Ну, меня-то вы фиг заманите, я на таких, как вы, собаку съела, что я – дурочка, чтобы верить в ваши бредни?» А выходило, что да, дурочка – уже потому, что позволяла себе так думать.
– И ведь, Снежка, есть еще один тип людей, – продолжил Кущин. – Мы неправильно представляем себе зло, ты об этом никогда не думала? – Снежана удивилась, но отрицательно покачала головой. – Вот! И большинство людей представляет себе зло как какого-то черта с рогами, с дымом из ноздрей, потому и идут на собрания, чтобы убедиться – там пахнет серой, кругом адское пламя и эти самые пресловутые скачущие черти. А зло – оно тихое, вежливое. Оно улыбается тебе лицом твоей одноклассницы, оно обнимает тебя за плечи руками твоего парня, понимаешь? Внушает тебе умные и правильные вещи, обернувшись любимой бабушкой, или говорит о понимании и любви, глядя на тебя глазами твоей матери. Вот так это устроено. И ты не можешь усомниться, потому что это же твои близкие люди, твои любимые люди, они же не могут тащить тебя в бездну или толкать к обрыву. На этом все построено. Зло – оно всегда красивое и в маске.
– Но ведь критическое мышление должно быть! – возразила Снежана, и Добрыня посмотрел на нее едва ли не с жалостью:
– Ну и какого фига я тут распинался полчаса? Ты все равно не понимаешь ничего, у тебя свое видение. И если ты включишь имеющееся у тебя так называемое критическое мышление, то поймешь, что я прав. Я прав уже потому, что прошел в этой работе чуть побольше твоего, чуть побольше людей видел, историй их слышал и наблюдал. А ты думаешь, что уже всему научилась. Нет, Калинкина, так дело не пойдет. Если ты не перестанешь считать себя умнее остальных, нам придется расстаться.
Он сказал это так спокойно, словно они с Тиной уже приняли решение и теперь Владимир просто его озвучивает.
Снежане захотелось плакать. Ей нравилась эта работа, она хотела и дальше заниматься розыском, но, видимо, для этого придется что-то поменять в себе – иначе не получится. И Кущин сейчас говорит эти слова не для того, чтобы ее как-то унизить или доказать, как мало она умеет в сравнении с ними. Нет. Он хочет направить ее, помочь понять, где и как она ошиблась, чтобы в будущем эти ошибки не поставили под угрозу ее собственную жизнь. И у нее нет права обижаться на него.
– Да поняла я все, – опустив голову, сказала она. – И Тину тоже поняла… Скажи, – она взглянула в лицо Добрыни, пытаясь определить, отошел ли он уже и можно ли перевести разговор в другое русло. – Тина про нервное отделение сказала…
– Это правда. Она у виссарионовцев была, за год до того, как их все-таки накрыли и арестовали всю верхушку. Тинка там парня искала, он за девушкой туда уехал и еще друзей троих уволок. И был готов уже уйти, но не мог этих троих бросить, чувствовал свою вину за то, что затащил. В общем, там сложная была история… Но в конечном итоге парень вышел и друзья его, а девушка осталась. И Тинка себя считала виноватой в том, что не смогла до нее достучаться. Вернулась и заболела, пришлось в срочном порядке ее в больницу класть – препараты, психоразгрузка, то-се… Три месяца лежала. И помог ей, как ни странно, этот самый Степа, которого она вытаскивала. Он приехал к ней и сказал – я давно знал, что Настя никуда со мной не пойдет, хорошо еще, что меня отпустила. Она меня давно не любила, ей все в жизни заменил отец Виссарион и его учение, она этим Городом Солнца бредила пару лет, прежде чем убежала туда. И Тинка как снова в розетку включилась. Действительно, иногда случается такое, что человека нельзя заставить вернуться, если он этого сам не хочет, не имеет такого запроса. Девушка там нашла то, в чем была счастлива, и мальчик Степа ей уже не был нужен, потому она и не цеплялась – ушел и ушел, на все воля Виссарионова.
Вовчик посмотрел на сложенные перед собой на столе руки, перевел взгляд на Снежану – та сидела, приоткрыв рот и хлопала ресницами.
– Вов… я ж не знала…
– Да при чем тут… она просто хочет, чтобы ты была в порядке, потому что именно в нашем деле очень легко заиграться и перешагнуть ту грань, из-за которой можно уже и не выбраться. Про отца она, кстати, тоже не просто так напомнила. У тебя ведь, кажется, никого нет больше? Ну, вот ты, получается, отца подвергаешь опасности, если вдруг втянешься куда-то.
– Ты моего папу не знаешь.
– Я зато знаю, как работает вербовка и промывка мозгов. И отец на одной только своей любви может забыть об опасности и рвануть следом. Или еще чего похуже. Иной раз ведь родственники как рассуждают – найти, вырвать, дома к кровати привязать и не пускать, а там перебесится. Но так это не работает, потому что это второе, что внушают после мантры «мы – не секта». Родственников выставляют тиранами, жестокими садистами, которые будут всеми силами мешать, вплоть до физического насилия.
– Но ведь у американцев существует такая методика? – робко возразила Снежана. – Когда с жертвами работают детективы, выводят их из сект и долгое время удерживают, не давая уйти. Воздействуют физически.
– А ты цифры видела? – спросил Вовчик. – Результат там почти нулевой, потому что без серьезной работы с психикой нет никакой гарантии того, что жертва не побежит обратно, едва ее отвяжут. Мы не в Америке, Снежка, мы иначе работаем. И ты давай-ка, заканчивай самодеятельность, в последний раз предупреждаю. Брошюру давай, – он протянул руку и, заметив, что она колеблется, чуть повысил голос: – Сказал – давай сюда!