Вот подобные Иоланде женщины и сбивают с толку следователей. Маленькие, хрупкие, беззащитные, искренние. Да разве они могут совершить преступление! Нужно поискать в другом месте! Вся группа комиссара Жандро кинулась искать в другом месте! А Иоланду оставили на потеху журналистам. Сами рыщут вокруг экипажа Поля Канена, изучают окружение Гастона Молинье, посещают ночные клубы, где выступала Иоланда. По мнению комиссара, без наркотиков тут не обошлось, а Джамиля выступала посредником. Кроме того, ее, возможно, преследовал не один человек, отняв всякую надежду на отступление. Мареско также в курсе расследования экс-комиссара Мадлена, который все больше и больше интересуется делом «несчастной малышки».
— Я могу сказать, что неплохо разбираюсь в криминальных делах, — восклицает он. — Уверен, мэтр, что вы выиграете!
— Конечно выиграю, — думает Мареско, — а что дальше? Открою клетку, и на этом все?
Он на пороге новой жизни. Слухи быстро ползут по Дворцу правосудия. Он — центр внимания. И адвокаты, до сих пор не замечавшие его, теперь бегут к нему за новостями, и журналисты, и многие другие относятся к нему по-другому. А по вечерам, ложась в кровать: «Как же мне поступить? Она убила, да или нет? Какая роль отводится мне в этом спектакле? И что меня так притягивает в ней? Уж не влюбился ли я?»
Следственный эксперимент проходил перед открытием универмага. Иоланда никак не может сориентироваться в лабиринте переходов и пассажей. В отсутствие посетителей ей трудно в этом огромном пустом магазине. Судья и дивизионный комиссар время от времени пытаются ей помочь. Как будто играют в «холодно — горячо». «Вы отклонились слишком вправо… Левее немного». Хочется ей крикнуть: «Горячо, горячо, горячо!» Она двигается, слегка вытянув руки вперед, как будто приготовилась оттолкнуть от себя невидимое препятствие. Может, она нарочно плутает? За стеклянными, плотно прикрытыми дверями толпятся любопытные: ряды бледных лиц и звезды растопыренных пальцев, распластанных по стеклу. Иоланда избегает смотреть в их жадно пожирающие глаза. Иногда руками прикрывает лицо, как бы защищаясь от кого-то. Мареско находится там же, неподалеку. Никогда она не простит ему этого представления. Сначала она отказывалась от эксперимента.
— Здесь ничем не могу вам помочь. Таковы правила, — уговаривал Мареско Иоланду. И добавил для убедительности: — Когда все, в конце концов, поймут, что вы не сможете правильно проделать весь путь, они будут вынуждены признать вас невиновной! И тогда я добьюсь вашего освобождения.
После долгих колебаний Иоланда поддалась на его уговоры. Сейчас же она на него не просто дулась: замкнутое лицо, голову упрямо опустила вниз, отказывается отвечать на вопросы.
— Видите ли, — оправдывается Мареско, — вы же согласились мне помочь, давайте не будем вводить в заблуждение инспекторов, отвечайте на их вопросы. И тогда мы добьемся освобождения для вас. На вашей стороне и пресса, и общественное мнение. Не далее как вчера на пятом телеканале велись дебаты. Вы были их главной героиней. Осуждался произвол следователей. Ну, будьте же благоразумней!
Она явно рассердилась. Быть благоразумной ей, у которой за душой ни гроша и которая вот-вот потеряет и последнее: жилье, работу, все!
— Вы что, смеетесь надо мной? — возмущается она. — Вы-то небось припрятали денежки на черный день. Хотелось бы знать, как вы их заработали! Может, расскажете!
Следственный эксперимент шел своим чередом. Иоланда направилась, немного поплутав, к фотокабинке. Проходя мимо стенда с ножами, замедлила шаг. А так как там уже продавались штучные товары и никто и не заикнулся о стенде, то кортеж проследовал вперед, не останавливаясь.
Иоланда встала как вкопанная у фотокабинки.
— Да, здесь. В этом месте. Дальше я не проходила.
— Вы видели, как она входила в кабинку?
— Нет. Следить за ней мне уже надоело, и ноги у меня уже устали. А потом я услышала шаги со стороны обувного отдела и поспешила уйти.
— Покажите — куда?
— Сейчас и не вспомню. Не обратила внимания.
— Постарайтесь, прошу вас!
Все, с судьей и комиссаром во главе, снова отправляются за ней. Но вскоре становится ясно, что подследственная сама не знает, куда идет.
— Я искала выход, — объясняет она. — Проталкивалась через толпу.
В этот момент откуда-то из глубины зала влетает инспектор, отпихивает понятых, обращается к судье срывающимся голосом:
— Он в кабинете у комиссара. Признался во всем. Идемте быстрее.
Глава 8
Инспектор рассказывает: человек, совершенно пьяный, останавливал прохожих у прилавков, оскорблял и угрожал им. Будучи насильно запертым в кабинете, не прекращал орать, что имеет право стоять в очереди, как и другие. И даже прав у него больше, чем у всех остальных, так как он-де знает, как все произошло. Он там был…
— Вот так. Я там был. Все знаю. Я и убил. А если кто не верит — тому морду набью.
Комиссар просит посторонних удалиться.
— Невероятно, — повторяет Иоланда, очень взволнованная. — Это невозможно…
— Почему? — переспрашивает Мареско.
— Потому что невозможно.
— Молчите, — шепчет он. — Вы все испортите.
Они обмениваются заговорщицким взглядом. Мареско прикрывает ей рот рукой:
— Ни слова больше. До завтра.
Она уходит. Мареско прислушивается, как комиссар пытается вытянуть у пьянчужки сбивчивые сведения. Человек сидит на полу. Он один из молодых бродяжек с Севера, которые вслед за солнышком осаждают столицу в теплое время года, отлынивая от полевых работ. Правда, нельзя сказать, чтобы он был одет в лохмотья. На нем прочные велюровые брюки и куртка. Обут во вьетнамки. Умыт и причесан, он мог запросто пройтись по всему магазину, не привлекая к себе внимания! Он несет какой-то бред, смеется сам с собой. Сжимает кулаки и ругается то ли на немецком, то ли на шведском. Инспектор объясняет, что никто не знает его настоящего имени. Но сам-то он известен в квартале как Жорж. Он обосновался в ангаре, где вечером паркуются грузовики Нувель-Галери. Отмечает особо важную деталь: ангар находится как раз напротив выхода из магазина. Короче, в двух шагах от места преступления. Клошара обыскали, но не нашли при нем никаких документов, а нашли трубку и нож. По форме и размерам похожий на тот, который тщетно искали.
— Увести его! — приказывает комиссар.
После того как уводят Жоржа, комиссар обращается к заместителю прокурора:
— Это меняет дело.
Завязывается оживленная дискуссия: кто убил? Пьяница или девица Рошель? Один сознался, но его признания, возможно, не что иное, как пьяный бред. Другая же упорно все отрицает, но у нее как раз веские причины отомстить своей сопернице. Мареско просит слова.
— Считаю невозможным более, — говорит он, — держать в тюрьме женщину, против которой у нас нет никаких доказательств. В прессе начинают муссировать принудительное задержание. По-моему, самое разумное — отпустить ее.
Его дружно поддерживают окружающие. Полицейские разгоняют излишне любопытствующих. Публика упорствует. Кто-то неподалеку от Мареско протестует: «Полнейшее безобразие!» Наконец любопытные расходятся. У Мареско все еще звенят в ушах слова Иоланды: «Это невозможно!» Не просто констатация факта, а протест, возмущение. Как бы будучи виновной, она не могла перенести, что обвинили невиновного. Как если бы она кричала: «Я. Я солгала. Отпустите его!» Мареско чувствует, что его план никуда не годится. И даже не план вовсе: скорее его роль, роль защитника. Если она признает себя виновной, ему придется удалиться. Трудно признать сначала ее невиновность, а затем виновность. Допустим. Его отстранят. Назначат другого адвоката. А вот этого-то он и не может допустить. Дело Рошель касается только его, и никого другого. Только он один докажет необоснованность обвинения. Иоланда, несмотря на депрессию, еще далека от желания быть приговоренной. Остается понять смысл взглядов, которыми они обменялись. Иоланда как бы говорила: «Нельзя допустить ареста пьяницы, потому что убила я!» Мареско: «Да, я знаю, но вы должны молчать!» Или еще короче. Глаза Иоланды: «Я скажу!» Глаза Мареско запрещают. И это столкновение характеров не обещало в будущем ничего хорошего, как будто им предстояло стать заклятыми врагами и поменяться ролями.
Мареско спускается к Сене. Все, что его так мучает, проносится перед его глазами, словно бегущая строка объявлений на фронтоне магазина: «Кража во искупление преступления». Отвратительно. Несправедливо. Жестоко. Теперь все зависит от Иоланды и ее молчания. Перенесет ли она это испытание? Вдруг завтра или в любой другой день она поддастся острому желанию рассказать правду? Никакого средства устранить риск, разве что выкинуть нож и положиться на судьбу?
Мареско больше не чувствует себя в безопасности. Нет уверенности в завтрашнем дне. За несколько часов он превратился в своего рода авантюриста, от которого отвернулась удача. Что делать? Пусть кричит до изнеможения: «Я убила, я убила, я убила…», чтобы затем направить ее на обследование к психиатру. Она неглупа! Должна же понять, что для нее же лучше молчать!
Нерешительный, уставший, возвращается Мареско на улицу Шатоден, через Нувель-Галери. Пронзительный голос обрушивается из громкоговорителя: «„Лавне“ — универсальное чистящее средство!» Это так. В «Лавне» мгновенно растворяется его отчаяние. Пьер расправляет плечи. Ему надо на центральную линию, где в это время народу поменьше. А пошла она к черту, эта Рошель! Надо ему встревать! Пусть все идет своим чередом. Мудрость в том, чтобы не вмешиваться. Раствориться в Нувель-Галери, вдыхать, принюхиваться, щупать — лишь бы не думать об Иоланде, Жорже, тюрьме. Перчатки. Он заметил перчатки. Да нет, он имеет все, что надо. Просто — беглый взгляд, на ходу. Отдать должное отличному качеству перчаток. Натуральная кожа. Специально для автомобилистов. Люкс. Он останавливается. Подходит продавец. Они, очевидно, уже все проинструктированы не терять бдительности. Трогает перчатки, не может не потрогать. Кожа тонкая, гладкая, живая. Даже сказал бы — ласковая. Наверное, вещам тоже нравится, когда их хотят, когда их любят. Мареско забывает обо всем. Ему приятен обмен короткими прикосновениями, вот так, кончиками пальцев. Возвращает перчатку на место. Придет время и… Во всяком случае, не сейчас. Ему достаточно было почувствовать, как вся его сущность пробудилась, встряхнулась, заволновалась. Именно то, что ему и нужно было. А ведь начало всему положил похищенный им нож. Разве можно сравнить те ощущения, которые он испытывал, когда хватал все, что попадало под руку, с тем непостижимым наслаждением, когда он сам выбирает вещь, понравившуюся ему. Эти перчатки… нет, в другой раз! У него и так полно забот. Завтра, может быть… придет. Сердце готово выпрыгнуть из груди… Издалека поприветствует: «А вот и я!» Как прекрасно это зарождающееся желание. Делает шаг, второй назад. Удаляется. Пришел он сюда подавленный, а уходит уверенный в своих силах и помолодевший. Как бы вновь обрел себя. Иоланда — его, как и перчатки. А теперь — домой! Мать поджидает его у двери, прислушивается к лифту. Как та собачонка, не находит себе места, томится, оставшись одна. С порога град вопросов обрушивается на Мареско: