— Тогда вам все же повезло! Менее счастливые остались в Кимберли и вынуждены были общаться с отцом.
Дани нахмурился еще глубже и задумчиво глянул на Филипа.
— Мэтью когда-нибудь упоминал обо мне?
— Нет. Сожалею, старина, но я никогда прежде не слыхал о вас.
Дани, казалось, мгновение боролся с собой, затем внезапно повернулся на каблуках и зашагал прочь.
— Что за странный тип, — небрежно заметил Филип. — Кто он?
— Дани Стейн — один из тех непримиримых буров, кто приехал в эту страну в 1902 году, после южноафриканской войны. Он держит ферму в Китмансхупе, но временами ему приходится туго, и зная, что он нуждается в деньгах, я предложил ему работу здесь. Он — подходящая кандидатура для надсмотрщика, поскольку прожил на приисках в Кимберли тринадцать лет, и хотя был тогда мальчиком, но набрался весьма полезного опыта.
— А кто присматривает за фермой в его отсутствие?
— Его жена Сюзанна. — Гуго рассмеялся, увидев поднятые брови Филипа. — Вы бы не так удивлялись, если бы знали фрау Стейн, — она очень крутая дама! Кстати, заметьте, ее сестра Елена ей тоже не уступает — она вместе с Дани служила в отряде коммандос во время войны.
— Как ужасно неженственно.
Но Гуго Верт только усмехнулся.
Вернувшись в отель, Филип сел писать письмо. Он начал с вполне точного описания разработок алмазов, которые он видел, и добытых камней.
«Однако, — заключил он, — мало шансов, что эти разработки разовьются в жизнеспособную индустрию. Большинство найденных алмазов небольшого размера и несравнимы с прекрасными камнями, добываемыми в Кимберли. Особенности здешних геологических пород в совокупности с трудностями разработок ставят под сомнение дальнейшие открытия. Очевидно, германский оптимизм окрашен желанием привлечь иммигрантов и инвестиции в эту забытую богом бесплодную страну.
Что важнее всего, алмазы — аллювиальные. Есть признаки, что камни расположены тонким слоем под поверхностью песка и месторождение скоро истощится.
Колмансхоп пустышка. В конце концов, кто когда слышал об алмазах в пустыне? Это не заслуживает вложения капиталов и, конечно, не представляет угрозы Компании».
Филип написал адрес на конверте и бросил его в почтовый ящик. Если отец поверит ему — а почему бы и нет? — Филип гарантирует, что Мэтью Брайт не примет участия в развитии алмазной индустрии Юго-Западной Африки. Но это еще не все — Филип улыбнулся, предвидя трудности, с которыми столкнется Мэтью, когда сверкающей поток здешних алмазов хлынет на рынок, который и так переполнен.
— Я приехала сказать тебе, что покидаю Юго-Запад и возвращаюсь домой.
Дани, уже выведенный из себя встречей с Филипом, яростно повернулся к Елене.
— Ты хочешь сказать, что присягнешь на верность британской короне? Потому что, если ты вернешься в Южную Африку, тебе придется это сделать.
— Какая разница между этим и жизнью здесь в качестве подданных кайзера? — парировала Елена.
— И ты можешь спрашивать после того, что видела во время войны? После смерти Марианны?
— Дани! Война закончилась шесть лет назад! Есть планы объединения четырех провинций и, конечно, премьер-министром станет африканец — возможно, Луис Бота.
— Бота! Я ему не доверяю. Именно Бота и Ян Смит заключили мир с британцами.
— Они стараются построить новую Южную Африку, где буры и британцы смогут жить вместе в мире и согласии и перестанут уничтожать друг друга. Это единственный путь развития для нашей страны, Дани. Я верю в это!
— Нашей страны, — повторил Дани, и его серо-зеленые глаза сверкнули. — Она принадлежит нам, не британцам, и нет причин, по которым мы должны делить ее с кем-то еще!
— Ох нет, не заводи снова свою волынку о «ютландерс»[9], которые крадут наше золото и наши алмазы! — Елена в отчаянии прикрыла глаза. — Ты должен перестать жить прошлым. Ты не видишь, что старые идеи и обиды разрушают тебя как личность?
— Мы сражались в войне за свободу, но Луису Боте придется плясать под английскую дудку, когда он станет премьер-министром. Южная Африка должна быть независимой, и придет день, когда она станет свободной, потому что множество африканеров чувствуют то же, что и я.
— Но большинство согласны со мной! — возразила Елена. — Дани, ирония в том, что одна из причин, по которой мы воевали, была в единстве народа африканеров. Но сейчас мы разобщены — половина собралась в самоуправляемых республиках Трансвааль и Свободный штат Оранж, другая половина живет под властью британцев. Все, в чем мы преуспели — в разделении народа на две партии — «хенсопперов» — «ручных», тех, кто осознал, что дело проиграно, и «бигтерейндеров» — таких же фанатиков, как ты!
— Никто бы и не подумал, что в тебе и Сюзанне течет одна кровь.
— Да, она согласна с тобой, и своих детей вы воспитываете в том же духе. Вот почему я не хочу оставаться. Я не могу больше жить в атмосфере ненависти и мести. — Елена умолкла, беспомощно глядя на него. — Дело не в войне и не в ютландерс. Дело в Мэтью Брайте. Ты больше ни о чем не можешь думать.
— Я сегодня встретил его сына.
«О Боже, нет! — мелькнуло в голове Елены. — Филип Брайт? Здесь?»
— Кто-то должен был приехать посмотреть на алмазы. Я надеялся, что это будет сам Мэтью.
— Оставь это, Дани! Ты уже пытался убить Мэтью после войны — разве недостаточно?
— Нет, недостаточно — потому что я не убил его!
— Я знаю все о твоих обидах против него, но самая страшная — это смерть твоей сестры, верно? Алида умерла, рожая ребенка Мэтью, но до тебя никогда не доходило, что она любила его? — Елена помедлила. — Вполне возможно, что бурская девушка полюбила англичанина, — тихо сказала она, и ее карие глаза затуманились от воспоминаний.
Лицо Дани исказилось. Он не мог ни допускать подобной возможности, ни обсуждать ее.
— Он ограбил меня, присвоив алмазную заявку моего приемного отца в Кимберли. Он преследует меня везде — сначала в Кимберли, потом на золотых рудниках Трансвааля и вот теперь здесь. Но здесь он проиграет — Мэтью Брайт не разрушит этот мир, как разрушил все остальное.
— Но здесь Филип Брайт, а не Мэтью, и с ним ты не ссорился.
Дани умолк, вспоминая высокую фигуру и красивое лицо Филипа, но ярость вновь охватила его от сознания, что сын Мэтью отрицал, будто имеет о нем понятие. Дани был так захвачен своими несчастьями, что не мог выносить мысли, что его враг избежал той же судьбы, что Мэтью счастлив и свободен от груза прошлого.
— Я говорил Мэтью, что борьба продолжится в следующем поколении, — сказал он наполовину про себя, — так и будет.
— Ты сошел с ума, — выдохнула Елена. — Ты воистину сошел с ума.
Он не обратил внимания на ее слова, не поняв, что говорил вслух.
— Ты собираешься отплыть в Кейптаун следующим пароходом?
— Да.
Дани оглядел гостиную крошечного дома, где квартировал в Людерицбухте.
— Он отходит послезавтра. Ты можешь остаться и подождать здесь. Я буду спать на софе, а ты на кровати. Завтра я буду на прииске, но, — он улыбнулся, — вернусь к отплытию парохода.
Елена прошла в спальню и села на постель. Он вернется… повидать Филипа Брайта? Ох, как она устала от Дани, его старой вражды, и как хочется вернуться к братьям в Трансвааль! Она, должно быть, обезумела, так долго оставаясь на Юго-Западе — а, если подумать, зачем она вообще осталась? Елена встала и пересекла комнату, подойдя к сумке, где было сложено ее скудное имущество. Медленно вытащила выцветшие брюки цвета хаки, такую же рубашку и мятую шляпу с обвисшими полями. Она задумчиво поглаживала вещи — беседа с Дани пробудила в ней воспоминания о войне. Все началось с «хенсоппера» — она осталась с Дани из-за Япи Малана.
Когда пришли «хаки»[10], Елена в отсутствии братьев, ушедших в коммандос, охраняла скот верхом на пони и с винтовкой. Она спряталась в овраге и в немом ужасе наблюдала, как «хаки» жгли их ферму. Видела она и жалкую процессию, когда ее мать, сестру Сюзанну (которая была беременна), невестку и ее троих детей утоняли в концентрационный лагерь. Она поняла, что Дани и Фрэнк, приезжавшие на ферму, чтобы взять провиант для коммандос, спаслись бегством, и Елена решила поступить так же. Зная приблизительное расположение базы коммандос, она последовала за Дани и убедила его позволить ей остаться.
Со стройной гибкой фигурой, скрытой бесформенной курткой, рубахой и штанами, забрав длинные черные волосы под шляпу, она была совершенно неотличима от юноши, но умела ездить верхом и стрелять не хуже мужчины, а последующие месяцы стали для нее школой выживания.
Это была «герилья» — партизанская война, как когда-то назвали подобные военные действия испанцы, где вместо старомодных сражений коммандос действовали небольшими отрядами, устраивая набеги на вражеские коммуникации и колонны. Это была жизнь в голоде и жажде, постоянной опасности, всегда под угрозой гибели, без сна, вымаливая еще одну милю у загнанных лошадей. В летних условиях было легче, даже когда лили дожди, но зимой коммандос изматывали жестокие пронизывающие ветра с пылью. Ночи они проводили дрожа от холода под походными одеялами или в спальных мешках. Утром жесткие одеяла были покрыты инеем, а в ближайших лужах хрустел лед. Но зимой ли, летом много рассветов разрывал крик: «Opsaal! Opsaal! Хаки идут», вынуждая уставших людей и лошадей снова бежать.
Когда провиант нельзя было украсть у врага и люди уставали от билгонга[11] и мучной болтушки или тыквы с картошкой, коммандос грабили местные фермы. Но потом Дани совершил налет на фруктовый сад Япи Малана. Между ними произошла яростная стычка. Дани обвинял «хенсоппера» в трусости и лени, в том, что он отсиживается дома, в безопасности, в то время, как коммандос сражаются с врагом. Япи не выказывал ни признака стыда и твердо стоял на своем.