ения, – разочарованно проговорил он. – Ну хорошо, напишите имя человека, подозреваемого в убийстве. Мы проверим.
– Может, вы и правы, не стоило мне заявляться с моими преждевременными предположениями. – Лицо доктора выражало крайнюю степень смущения. Не такого он ожидал приема. Поднявшись, Николай Олегович добавил: – Знаете, я назову вам его имя после того, когда буду полностью уверен в своих подозрениях. А сейчас мне нужно идти.
– В какой больнице вы работаете? Давайте я запишу, – майор Синицын взял простой карандаш.
– В Первой городской клинической больнице Казанского медицинского института.
– Это Шамовская, что ли? – уточнил майор.
– Именно так.
Попрощавшись, Николай Олегович вышел из кабинета, испытав при этом значительное облегчение. «Кто знает, может быть, Хрипунов действительно не преступник, чего же наговаривать на невиновного человека?»
Летний теплый дождь тонкими струйками кромсал пространство настоявшейся духоты. Но его хватило ненадолго. Через каких-то несколько минут осадки иссякли, оставив после себя мелкие лужицы.
Василий Хрипунов вышел из здания больницы и свернул за угол, откуда можно было удобно наблюдать за входом. Первая городская больница, построенная сорок лет тому назад на средства купца первой гильдии Якова Филипповича Шамова, располагалась в Осокиной роще, в нагорной части Казани, на самом ее гребне, с которого хорошо просматривалась большая часть города. Само здание также выглядело впечатляющим. Сложенное из красного кирпича, с главным фасадом, обращенным к югу, с пилястрами на высоту цокольного и первого этажей и со стилизованными карнизами, в ясные солнечные дни оно выглядело особенно рельефным.
Минут через десять из главного входа вышел доктор Усачев, держа в руке кожаный саквояж, прошел через нарядные кирпичные ворота и заторопился в сторону улицы Калинина, располагавшейся на спуске. Хрипунов держался на значительном расстоянии, стараясь не привлекать к себе внимание доктора. Без спешки доктор спустился к основанию горы, где находился обгорелый дом Манцевичей, точнее, то, что от него осталось: обугленные балки, растрескавшиеся кирпичи, фрагменты сгоревшей мебели, какие-то металлические предметы, не представляющие ценности…
Неожиданно Николай Олегович остановился у пожарища. Долго взирал на разрушенный дом, а потом, перешагивая через обгорелые доски, зашагал к самому центру пепелища, привлекая внимание прохожих. Доктор что-то высматривал в углях, металлическим прутком стал разгребать пепел, потом поднял с земли какой-то предмет и долго его разглядывал. Невыразительное лицо с седой бородкой на узком лице выражало неподдельное страдание. Что же могло его связывать с этим домом? Аккуратно положил этот предмет на почерневшую печь и зашагал дальше.
Стараясь не попадать в поле зрения доктора, Хрипунов последовал за ним. Состоявшийся разговор с доктором оставил неприятный осадок. Неожиданно лепила[6] вдруг заговорил о погибших Манцевичах, как если бы проник в его мысли и стал подозревать своего пациента в содеянном. Василию стоило большого труда сохранить былую безмятежность. Вот только поверил ли в нее лепила, вот в чем вопрос. Даже тон его разговора значительно изменился, стал суше и грубее, да и смотреть на него он стал как-то иначе.
Неожиданно Николай Олегович остановился посредине тротуара, а потом повернул к стоящему рядом зданию и вошел в полуоткрытую дверь отделения милиции. Вот это расклад! Что же такого он собирается сообщить легавым? А может, он хочет поговорить о своем контуженом пациенте?
Затаившись за деревом, Хрипунов решил дождаться доктора. Вскоре тот вышел и выглядел при этом помрачневшим и задумчивым. Перешел дорогу и двинулся в направлении жилого комплекса. Остановившись у одного из домов, он присел на лавочку и, устремив взгляд на ствол могучего тополя, о чем-то задумался. Поднявшись с лавки, Николай Олегович отряхнул налипший на брючины сор и вошел в ближайший подъезд. Хрипунов устремился следом. Доктора Усачева он настиг на лестничной площадке между вторым и третьим этажом, где тот решил немного передохнуть.
– Здравствуйте, доктор, а я ведь к вам, – проговорил Хрипунов, широко улыбаясь.
– Как вы меня нашли? – растерянно произнес Усачев, глядя на подошедшего сверху вниз.
– Это неважно. Просто я подумал, что не все сказал вам, а мне так хочется поделиться.
– Уверяю вас, все это может подождать до завтрашнего дня. Приходите завтра к восьми часам утра, и я вас приму первым. Сейчас я очень устал.
– Боюсь, что ждать завтрашнего дня очень долго, меня просто распирает от желания поговорить с вами о том. Не могу никому рассказать об этом, кроме вас. Уверен, что вы меня поймете.
– Ну хорошо, слушаю вас, – устало сдался доктор, поставив на кафельный пол саквояж.
– Думаю, как-то несправедливо со мной обходится судьба. За мои недолгие годы в тюрьме успел побывать, на фронте повоевал, контузию получил тяжелую. И вот думаю: за что мне все эти напасти? Ведь не заслужил я такого. А пока я на зоне сидел, пока я воевал, кто-то жировал, жил припеваючи. В мой контуженый мозг такая мыслишка закралась: а за что всем этим фраерам такие блага достались? Чем они лучше меня? Я тоже хочу так жить фартово! Вот и решил я стать богатым, как они. Одна беда только – со своим добром никто не хочет просто так расставаться. Вот и пришлось мне у кое-кого его насильно отобрать! Такая она, человеческая природа, – умирают, а продолжают за свое добро держаться, как будто бы им на роду написано еще сто лет прожить! И такая меня злость обуяла! Прямо какое-то бешенство, и я ничего не могу с этим поделать. Колочу их по башке обухом топора, а меня вдруг такая радость разбирать от этого стала. Вдруг понимаю, что мне это нравится, и чем больше я бью их по темечку, тем больше мне это нравится.
Лицо престарелого доктора побелело.
– А вы не боитесь, молодой человек, что все это я расскажу в милиции? – строго спросил Николай Олегович. – Вы больной, но не сумасшедший, и вполне отдаете отчет в том, что вы делаете.
– Не боюсь, доктор, потому что вы никому ничего не расскажете.
Вытащив руку из кармана, Хрипунов приблизился к Усачеву на один шаг. Теперь он стоял едва ли не вплотную. Николай Олегович невольно перевел взгляд на его руки – в правой ладони он сжимал шило со стальной иглой.
– Я вас не боюсь, – произнес Николай Олегович, слегка приподняв подбородок.
– И напрасно, доктор, меня нужно бояться, – ответил Хрипунов и ударил врача в левую сторону груди.
Николай Олегович вздохнул, видно собираясь что-то ответить, но вот выдохнуть ему было не суждено. Медленно, будто бы опасаясь расшибиться, опираясь на стену спиной, он сполз на кафельный пол. Хрипунов перешагнул через труп и быстро спустился по лестнице.
Оставалось еще одно невыполненное дело.
Вернувшись к Шамовской больнице, погруженной в темноту (горел свет только в оконце, в левом крыле здания, где размещалась каморка сторожа), Василий с опаской наблюдал за тем, что происходит вокруг. Ничего такого, что могло бы дать повод отказаться от первоначальных намерений. Пустынно и мрачно. Только внизу, там, где вперемешку с каменными строениями размещался частный сектор, ночную благость будоражили собаки своим беспрерывным и вялым лаем.
Отбросив в траву недокуренную папиросу, Хрипунов подошел к зданию. Одно из окон оказалось незакрытым. Приоткрыв раму пошире, он пролез в помещение и, оказавшись в длинном мрачном коридоре, повернул к лестнице. Поднявшись на второй этаж, где размещался кабинет доктора Усачева, в полутьме отыскал нужную дверь. Достав из кармана ворох ключей, принялся подбирать нужный. Наконец бородка одного из ключей зацепилась за часть запорного устройства, осталось приложить усилие. Хрипунов крутанул посильнее, и внутри замка раздался щелчок. Толкнув дверь, он прошел в кабинет. С правой стороны стола лежала медицинская карта больного Хрипунова В. А. Пролистав ее, Василий недовольно хмыкнул: «Это надо же столько понаписать! С такими диагнозами не то что начальником охраны, даже в сумасшедший дом не возьмут». Сложив медицинскую карту вдвое, Хрипунов сунул ее в карман. Открыв деревянный шкаф, где также хранились остальные медицинские карты, он уложил их в припасенную холщовую сумку.
Пусть теперь разбираются!
Василий хотел уже было выйти наружу, как услышал звук приближающихся шагов. Рука скользнула в карман пиджака, а пальцы привычно вцепились в прохладную рукоять пистолета. Шаги остановились точно напротив кабинета. Приготовившись к худшему, Василий извлек пистолет и направил его на дверь. Вот сейчас она распахнется, и… Но неспешные шаги возобновились, а еще через минуту, уже плохо различимые, они глухо раздавались в конце коридора. «Кому-то этим вечером очень сильно повезло», – подумал Хрипунов, пряча оружие в карман.
Некоторое время он выжидал, а потом вышел в коридор и бесшумно спустился по лестнице. На первом этаже, в самом дальнем углу коридора, через приоткрытую дверь на пол мягко сочился свет от тусклой лампы. Толкнув оконную раму, легко поддавшуюся, Хрипунов ощутил на своем разгоряченном лице свежесть ночной прохлады и глубоко вдохнул, а потом ловко перелез через проем окна и оказался на серой полоске асфальта.
В этот день Василий решил домой не идти (Надя тоже собиралась погостить у подруги, дочь обещала оставить у матери) – решил заглянуть к Вале с Калуги, которую он навещал раз в неделю. Кроме романтических отношений Хрипунова, с Валюхой связывали вполне прагматические отношения: она нередко давала ему хорошие наводки. За услугу многого не требовала, каких-нибудь пару золотых безделушек, что Хрипунова вполне устраивало.
Калугина гора – место опасное. Не каждый сюда сунется, в особенности вечерами. Но Хрипунова в слободе знали хорошо, что не мешало быть настороже – проходя через овраги, он никогда не вынимал руку из кармана, в котором лежал вальтер. Дальше коротенькая улица, упиравшаяся в заросшую балку. В самом низу – знакомая бревенчатая хата с крыльцом, окрашенным в синий цвет. Негромко постучавшись, вошел в избу. Навстречу вышла Валентина в коротком халате.