вая облегчения, капитан громко выдохнул и произнес:
– Кажись, добрались.
Автозак, качнувшись на колее, въехал в здание тюрьмы.
Вернувшись в распоряжение воинской части, капитан Сахаров, запершись в своем кабинете, принялся писать докладную на имя полковника Елистратова, начальника воинской части 7474 МВД, о произошедшем инциденте.
Не приукрашивая и не упуская драматических деталей, он написал о том, что близ площади Свободы автозаку и конвою пришлось пробиваться через плотную толпу вооруженных людей, настроенных отбить у конвоя подследственных. В результате их действий внешнему виду автомобиля был нанесен значительный ущерб: железными прутьями был помят капот; изрядно поцарапан металлический кузов; прострелены ветровое стекло и оконце грузовика (водитель и он сам чудом не пострадали). Агрессивно настроенная толпа разошлась лишь только после того, как конвойные открыли предупредительный огонь.
Собравшись с мыслями, капитан Сахаров продолжил писать: «Уверен, что налет на автозак был тщательно спланирован и хорошо организован людьми, имевшими боевой опыт. Если бы не решительные действия конвоя, то подследственные могли быть отбиты вооруженной толпой. Совершенно не исключаю того, что при очередной доставке арестованных из зала суда в следственный изолятор может быть предпринята следующая попытка нападения на конвой в пути следования с целью их освобождения. – Аркадий Васильевич размышлял. Подрагивающая ладонь с ручкой застыла над листком бумаги, а потом, макнув перо в чернильницу, он продолжил писать докладную: – В целях недопущения попыток к побегу арестованных и возможности очередного нападения на конвой в пути его следования к залу суда и обратно в следственный изолятор я бы хотел попросить Вас обратиться к трибуналу Приволжского военного округа, чтобы он заканчивал процесс по делу банды Хрипунова в светлое время суток, желательно до 18:00».
Поставив под написанным число и подпись, Аркадий Васильевич понес докладную полковнику Елистратову.
Завершался последний день Военного трибунала Приволжского военного округа. Судья с осанкой строевого офицера, четко выговаривая каждое слово, зачитал обвиняемым приговор:
– Именем Союза Советских Социалистических Республик, 1950 года, октября 23 и 24 дня, Военный трибунал Приволжского военного округа в закрытом судебном заседании в г. Казани рассмотрел дело и приговорил: Хрипунова Василия Александровича, Петешева Петра Михайловича и Барабаева Александра Михайловича подвергнуть высшей мере социальной защиты – расстрелу, конфисковать все имущество осужденных. Приговор окончательный и кассационному обжалованию не подлежит.
С минуту Хрипунов молчал, осмысливая услышанное, а потом в ярости закричал:
– Я вам всем глотки перегрызу, вы меня еще узнаете! Меня никакие стены не удержат, я сбегу!!!
Глава 52Я больше никуда не уйду
Дни ожидания тянулись долго. Щелкунов знал, как это делается. Они обычно приходят ночью, быть может, под самое утро, и, не дав как следует попрощаться, увозят в черном воронке.
Все случилось именно так, как он и предполагал. В прохладный июньский вечер раздался стук в дверь. Их было трое – двое ребят и майор Фомин, давний приятель Виталия Викторовича.
– Одевайтесь, – хмуро обронил Фомин, стараясь не встречаться с Виталием Викторовичем взглядом, – мы пришли за вами. – А потом грустно добавил: – Не по своей воле, сам понимаешь…
Майор Щелкунов представлял свою дальнейшую судьбу. Знал, что от воронка, стоявшего у самого подъезда дома, ему предстоит совершить долгий путь в неизвестное…
Девяносто долгих дней майора Щелкунова содержали в одиночной камере, в которой не было слышно ни звука, ни шороха. Как мальчишка, радовался даже случайно залетевшей мухе. Замирая, часами наблюдал за тем, как она мечется в поисках выхода. Тоже невольница. Кому было здесь хорошо, так это паукам, способным даже среди толстых стен плести паутину.
Виталий Викторович объявил голодовку. Его стали кормить насильно. Пробовал свести счеты с жизнью, но в его камере надзиратели установили дежурство, меняясь через каждые шесть часов. На четвертый месяц в плотной изоляции была прервана брешь – его перевели в общую камеру. Именно здесь Щелкунов узнал печальные новости: многие сотрудники уголовного розыска попали под следствие и получили различные сроки заключения. Валентин Рожнов с началом слушаний сильно занедужил, в результате чего у него отказали ноги. В тюрьму его внесли на руках.
Едва ли не ежедневно Щелкунова выводили на допросы, на которых следователи прокуратуры обвиняли его в превышении власти, в грубейших нарушениях законодательства при расследовании уголовных дел, а также в необоснованных задержаниях и обвинениях.
Следователи проводили очные ставки Виталия Щелкунова с наиболее активными участниками банды: Хрипуновым, Петешевым и Барабаевым, где обвиняемые в один голос утверждали, что к ним при допросах применялись физические меры воздействия, в результате чего они вынуждены были брать на себя преступления, которых не совершали.
Следователи настойчиво пытались вырвать у майора Щелкунова признание в том, что он сознательно нарушал следственные действия, что привело к неправильному толкованию советских законов. Обвиняли в небрежном заполнении протоколов допроса, а также в том, что в них не всегда отражались важные детали следствия, более того, часто протокольные сведения были намеренно изложены искаженно.
Набравшись терпения, всецело осознавая свою правоту, майор Щелкунов обстоятельно разъяснял все свои действия по каждому эпизоду дела, напрочь отвергая жалобы, что к кому-либо из подследственных было применено физическое насилие.
– Еще раз повторяю… Я не принуждал задержанных к даче показаний ни с применением силы, ни с издевательствами или пытками, а также путем применения угроз или какого-то шантажа.
Неожиданно допросы прекратились. С чем это было связано, оставалось только догадываться. Вероятнее всего, следователи уже все для себя решили. Вскоре прокурор Татарстана Степан Бекедов должен был утвердить обвинительное заключение и передать его в суд.
Через плотные намордники на окнах просачивался тусклый ночной свет, блестели звезды. Неожиданно по земле заколотил сильный ливень. Ночное пространство резанула белая и холодная молния, как закаленная арабская сталь. Ударив в могучую липу, стоявшую на пустыре, она угловатым зигзагом ушла в черноту земли.
На душе было скверно. Щелкунову пришло осознание того, что свершившееся невозможно хоть как-то изменить или хотя бы поправить. Скоро состоится суд, после которого его сущность перейдет в новое состояние – из подследственного в арестанта, а далее его ожидает лагерь. Тут как ни оценивай ситуацию – выглядит хреново! Виталий Щелкунов поймал себя на том, что его уже мало интересовала предыдущая жизнь – больше занимало, сколько ему предстоит пробыть в неволе. Судя по прокурорской активности, его ожидал немалый срок.
Щелкунов проснулся рано. Наступивший день предполагал быть самым обыкновенным. Ничто не предвещало чего-то особенного. Тем более чего-то знаменательного. Но и тревожности не ощущалось, что само по себе уже было неплохо.
Ночью прошел сильный ливень, – на решетках застыли тяжелые капли дождя. Просочившись в камеру, непогода оставила на стене водяной расплывчатый след. Над крышей соседнего здания, такого же зарешеченного и унылого, замерло серое пятно плотного тумана. Будто бы пульсируя, туман то сжимался, освобождая от плена кроны деревьев, стоявших по соседству, а то вдруг растекался, закрывая от взгляда значительные пространства.
В камере стало прохладнее – чувствовалось приближение осени.
Неожиданно дверь распахнулась и надзиратель, тощий и невероятно жилистый мужик лет тридцати пяти, которого арестанты прозвали Дрыном, скомандовал:
– Щелкунов, на выход!
Виталий поднялся, встретив сочувствующие взгляды арестантов. По собственному опыту он знал, что ничего хорошего утренние вызовы не предвещали. Скверно, когда неприятности начинаются в такую рань. Пусть хотя бы где-нибудь после обеда…
Виталий Щелкунов вдруг поймал себя на том, что невероятно быстро пропитался арестантской психологией: он ненавидел длинные гулкие коридоры тюрьмы, презирал надзирателей, допросы вызывали тошноту, лишь к камере, в которой он пребывал, не было никаких претензий, она давала ему чувство угла. Никогда он не мог подумать, что может оказаться по другую сторону стола, а оно вон как обернулось.
Следаки, допрашивавшие его едва ли не ежедневно, видели в нем источник получения дополнительной информации, позволяющий наиболее выгодно представить картину преступления. В действительности допрос – это одно из самых сложных следственных действий, требующее высочайшей человеческой и профессиональной культуры. Возможно, что они имели знания в области законодательства, вот только мастерского владения тактико-криминалистическими приемами допроса за ними не наблюдалось, да и человеческая составляющая у них явно хромала…
Могли бы привлечь более опытных специалистов, ведь прекрасно понимали, что допрашивают начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством, превосходно осведомленного обо всех приемах допроса.
Виталий Щелкунов поднялся, вышел из камеры и, заложив руки за спину, пошел по длинному коридору. Не однажды ему приходилось бывать здесь, чтобы допросить заключенных, но никогда не предполагал, что сам окажется в роли арестанта.
В свое первое появление в следственном изоляторе он подумал о том, как, должно быть, трудно арестантам, пребывающим в этой двухсотлетней тюрьме с толстыми стенами. Теперь он понимал, что действительность гораздо ужаснее, чем представлялось изначально.
Прошли мимо комнаты для допросов и повернули направо по коридору, в ту часть, где размещались служебные помещения, в том числе где находился кабинет полковника внутренней службы Нурмухаметова. А это что еще за новость?