Она посмотрела на него долгим, странным взглядом, о чем-то думая.
– Что? – спросил он.
Она осторожно прижалась к нему в постели.
– Я хочу спросить, – сказала она, будто колеблясь: стоит ли?
– Что-то новенькое, разрешения спрашиваешь.
– Тебе хорошо со мной?
– Несвежий вопрос. С чего это ты?
– Ну… ты же видишь. У меня мужской характер, и люблю командовать.
– Тут, конечно, у нас совпало, у меня тоже, как ни странно, мужской характер, – сказал он! – И я не очень-то люблю подчиняться.
– Это плохо, да? – спросила она. – Плюс и плюс.
– Или минуем минус, – сказал он.
– Я не удовлетворяю тебя, скажи честно?
– Тебя беспокоит, могу ли я после тебя быть с женой?
Она промолчала, отстранившись от него. Он не стал настаивать на ответе.
– Мне уже пора, – сказал он, бросив взгляд на часы на запястье.
– Ты когда спишь тоже не снимаешь их? – раздраженно спросила она.
– Когда сплю – снимаю, – ответил он, – и кладу рядом, чтобы, проснувшись, знать время. А когда мне надо рано вставать, завожу будильник. У нас есть будильник. Стараемся быть на уровне. Может, лет через сорок смогу купить компьютер, если буду как прежде вкалывать. Еще вопросы есть?
– Что с тобой? – испугалась она. – Я просто спросила. В шутку. Думала пошутить.
– У тебя получилось, – он порывисто вскочил с постели и стал одеваться.
– Душ, – сказала она.
– Нет времени, – отмахнулся он. – Уже опаздываю.
– А я приму.
Она встала, и он опять увидел ее всю, ее ослепительное тело, прекрасно сложенное, безупречно пропорциональное, в очередной раз увидел это ненадоедающее тело, от которого трудно было оторвать взгляд. Она медлила идти в ванную, и, усмехаясь, глядела на него; став лицом к зеркалу, обернулась, посмотрела через плечо так, что у него из рук выпала одежда, что он собирался торопливо напялить на себя и пуститься вскачь по своим мелким делишкам…
Он помнил ее непрестанно, без всяких пауз, но ненавязчиво, так что мог заниматься другими делами, не забывая о ней, точно так, как занимаясь своими делами, мы не забываем дышать.
Как-то она затащила его в ресторан, хотя он не любил бывать в подобных заведениях, точнее, не мог себе позволить бывать, одичал вконец, все ему казалось, что в зале все исподтишка наблюдают за ним, и, наконец, уронил с колен салфетку, суетливо кинулся поднимать, несмотря на ее останавливающий жест – мол, на это есть официант. И обозлился. Сидел, остро ощущая дискомфорт. Ресторан был дорогой и почти полон.
– Откуда столько богатых бездельников? – сердито пробурчал он.
– Для журналиста, работающего на популярные газеты, ты слишком мало информирован, – сказала она язвительно, видимо, в глубине души солидарная с «богатыми бездельниками».
– Как будто в газетах ведутся расследования, кто как зарабатывает.
– Я могу сообщить тебе без всяких твоих журналистских расследований, – сказала она.
– На сегодняшний день у нас самые большие деньги – взятки.
– Погоди, – сказал он. – Мы где сидим. В ресторане? К чему этот разговор?
– Если тебе неприятно, не будем говорить, – послушно отозвалась она. – Вообще не будем говорить. Мне и молчать с тобой приятно. Особенно молчать.
– Спасибо, – сказал он и почувствовал себя немного уютнее. – Мне тоже.
Подошел официант и заменил ему салфетку. За спиной Гасанова тихо, как во сне, играл струнный оркестрик.
– Я знаю эту мелодию, – сказал он, улыбаясь.
– Еще бы, – улыбнулась и она ему. – Это мелодия твоей юности.
– Правда?
– Это песня Джона Леннона. «Битлз». Когда он был популярен у нас, я как раз родилась. Хочешь потанцевать?
– С тобой?
– Нет, со швейцаром. Вставай, лентяй.
Они медленно танцевали возле оркестра, и скрипач, когда они приближались к невысокой эстраде, сгибался пополам, будто стараясь подсунуть им под нос свою скрипку, угодить хотел. Но музыканты были очень хороши.
– Я отучился, – признался он виновато, – давно не танцевал.
– Нормально, – сказала она, прижавшись к нему всем телом, так, что, он почувствовал твердые соски ее грудей, не обременных бюстгальтером.
– Ты что, – сказал он. – Веди себя прилично. На нас смотрят.
– Кому мы нужны, – сказала она. – Я хочу тебя.
– Не сходи с ума, чушка.
– Будь ты потемпераментнее, мы бы сейчас заперлись в отдельном кабинете.
– Ты уже так делала? – спросил он, усмехаясь, хотя ему было явно не до смеха, хотелось превратить все в пошлую, циничную шутку, но не смог, слишком важен был для него сейчас ее ответ.
– Да, – сказала она отчужденно. – Каждый день. Пока не встретила тебя. Это важно?
– Пошли, сядем, пока скрипач не попал мне смычком в глаз.
Он помог ей сесть, сел на свое место и стал разглядывать людей, зал, музыкантов, скатерть. Как только они – единственная танцующая пара – покинули маленькую танцевальную площадку перед оркестром, скрипач успокоился и уже не сгибался пополам, будто у него болел живот, а стоял прямо, похожий на макаронину, играющую на скрипке. Все это он разглядывал, стараясь не смотреть на нее. Она же смотрела ему в лицо.
– Иногда ты бываешь невыносим, – сказала она.
– Очень часто, – согласился он и отпил из бокала с вином.
– Ты меня бесишь.
– Да? – сказал он. – Это повышает адреналин в крови.
– Я хочу уйти отсюда, – сказала она.
– В кабинет?
Она не ответила, поднялась, положила на стол деньги и торопливо направилась к выходу. Он встал и пошел за ней. И ему казалось, что все усмехаются ему в спину. Чувствовал себя старым альфонсом. Наверное, так о нем и думали все эти сытые, надушенные, усмехающиеся люди. Хотя на самом деле никто ему вслед не смотрел, даже макарона-скрипач, даже их официант, привыкший ничему не удивляться. Здесь никому ни до кого не было дела. Она знала куда с ним прийти. Он догнал ее на улице, когда она собиралась сесть в машину, схватил за руку, она вырвала руку.
– Больше всего я не люблю, когда меня ставят в смешное положение, – сказал он сердито.
– Это потому, что мнение окружающих для тебя много значит, – сказала она язвительно, изо всех сил стараясь побольнее уколоть его, – как бы ты ни старался казаться независимым. Он не отвечал, уставившись на ее руку, открывавшую дверцу машины – в памяти запечатлелись нервные движения красивых тонких пальцев. Оба чувствовали себя неловко, надо было как-то заканчивать этот эпизод, зашедший в тупик, но непонятно было – как именно. По логике, она, рассерженная, должна была сесть, хлопнуть дверцей и укатить, а он не должен был выходить из ресторана вслед за ней и накачаться вдрабадан. Но случилось то, что случилось: она вышла, он вышел, она застыла около машины, он застыл.
– Ладно, садись, мне не хочется ссориться, – сказала она.
– И не подумаю, – сказал он. – Поеду на такси.
– Хватит, садись, не зли меня, – проговорила она дрожавшим голосом.
– А что будет? Ударишь меня еще раз по голове? – чувствуя, что повел разговор не в том направлении, все же через силу сказал он.
– Ты же не хотел это говорить? – спросила она.
– Не хотел, – признался он, взял ее руку, легонько пожал. – Я – идиот.
– Догадывалась, – сказала она.
– И все-таки – связалась?
– Что поделаешь: сердцу не прикажешь.
– Звучит, как название индийского фильма, – он ухмыльнулся.
Некоторое время они ехали молча, Она как обычно ехала быстро, часто на недозволенной скорости. На одной из центральных улиц за ними увязался патруль автоинспекции на «жигулях», догнал и с минуту ехал вровень, но, увидев женщину за рулем, гаишники отстали, поулыбавшись друг другу.
– Вот еще одно преимущество женщины за рулем на Востоке, – сказала она, когда машина ГАИ отстала от них.
– Еще одно? – спросил он. – А еще какое есть?
– То, что завезу тебя сейчас в укромное место и изнасилую в машине, – пригрозила она. – Если будешь придираться к каждому слову.
И исполнила свою угрозу на заброшенном ближайшем от города пляже.
– Давай я научу тебя водить, – сказала она после долгого молчания, когда усталые они возвращались в город.
– И что я с этим умением буду делать? – поинтересовался он.
– Будешь работать у меня шофером. И зарабатывать раз в десять больше, чем сейчас журналистом.
– Спасибо, – сказал он. – Обдумаю твое предложение.
– И побыстрей, пожалуйста, – сказала она шутливо. – За тобой большая очередь, оглянись через плечо.
– Звучит двусмысленно, – проговорил он.
– Не хами, – поморщилась она, – прошу тебя, не хами.
– Ладно, – сказал он. – Сорвалось с языка. Не буду.
Проходили дни, недели и месяцы их отношений, все больше привязывавших их друг к другу. Нельзя сказать, что это время отдаляло его от семьи, потому что и до встречи с Айтен Гасанов семью видел довольно редко: девочек – отходящими ко сну, или только что проснувшимися, жену, спящую рядом, или нетерпеливо ожидавшую, когда он освободит туалет (обычно, к ее выходу оттуда он уже выбегал из дому; волка ноги кормят – шутил он в семье в свое оправдание), остальное время съедала работа, беготня по редакциям, по пресс-конференциям, по заданиям, писание материалов на ходу, стремление быстро анализировать и обдумывать факты для создания объективной картины и прочее, прочее, прочее. Так что, семью, как не видел почти, так и продолжал не видеть. Изредка по воскресным дням уделял девочкам час-два, чувствуя всю уродливость такого к ним отношения, мало похожего на отцовское, и потому старался в это малое время вложить как можно больше нерастраченной нежности к ним, всю заботу о них, грызущую его душу и не находившую выхода, благодаря такому лихорадочному образу жизни. Дочери чувствовали это, отвечали взаимностью, по крайней мере, изо всех сил старались отвечать взаимностью, но с каждым днем, с каждой неделей все больше отдалялись от отца, безнадежно увеличивалась дистанция между ними, и, в конце концов, бразды их воспитания окончательно взяла в руки их мать; она же и обдумывала их будущее, как устроить их в жизни, она же занималась покупками продуктов и, естественно, готовкой, даром что ли, домохозяйка, так что все эти заботы и хлопоты наложили на нее свой недоброкачественный отпечаток, вследствие чего она в свои сорок походила чуть ли не на сверстницу мужа.