Она остановилась около него. Петер сел к ней в машину, потирая ладони.
– Боже мой, как же холодно! – воскликнул он. – Но я не решился остаться в машине – боялся, что ты меня тогда не заметишь. А почему ты так поздно?
– Я заблудилась. – Надин чувствовала, как сильно бьется ее сердце. Он был рядом с ней, так близко! В ее жажде секса с ним ничего не изменилось, и она спрашивала себя, испытывал ли он такие же чувства, что и она.
– О боже, Надин! – тихо прошептал Петер. – О боже…
– Зачем ты хотел меня видеть? – Жоли заметила, что ее голос звучит довольно прохладно, но она была рада, что он хотя бы не дрожит.
– Потому что я хочу тебя, – ответил Симон.
– Потому что ты меня хочешь?
– Ты ведь это хотела знать. Неделю назад. Когда мы были в нашем… в моем доме. Ты сказала, чтобы я полностью принадлежал тебе. И вот я здесь. Я принял решение и выбрал тебя.
Надин рассчитывала на все, что угодно, но только не на такое ясное высказывание, так что вначале даже и не знала, как реагировать на такую неожиданность. Она сидела молча, не говоря ни слова, а Петер тем временем взял ее руку, поднес к своим губам и поцеловал.
– А что, – наконец спросила она, – означает в данном случае «принял решение»?
Вместо ответа Симон наклонился к ней и на этот раз поцеловал ее в губы. Надин ответила на поцелуй со всей своей страстью, которая так долго в ней накапливалась, и хотя она не собиралась заниматься с Петером сексом до тех пор, пока он точно не ответит ей, как именно представляет себе их совместное будущее, ей вдруг стало ясно, что она уже не может отступить. В машине было неуютно и не особо романтично, к тому же обоим до смешного трудно было снять штаны и найти нужное положение, в котором они вообще могли достичь друг друга. Они постоянно стукались головами и ногами о дверцу, руль или рычаг переключения передач, но ни он, ни она не начинали хихикать или предлагать перебраться в другое место. В этот момент они были словно одержимы своей страстью и восторгом от того, что смогли наконец позволить себе потерять всякий контроль над собой. Оба испытывали такое чувство, словно никогда раньше не сливались воедино с другим человеком таким особенным образом и их еще никогда не возносило на такой мощной волне экстаза. Они предавались любви бесконечно долго, снова и снова, еще не зная, что никогда позже не смогут повторить прелесть этого часа. Это был самый прекрасный, самый приятный момент в их отношениях. И едва лишь он закончился, как начался медленный спад.
Они остановились, потому что у Петера свело ногу, и он не мог дольше оставаться в своем неудобном положении. Пока Симон упирался ногой в ветровое стекло, скорчившись от боли, Надин вынырнула наружу и помочилась за кустом олеандра – ей вдруг страшно приспичило, и она была рада, что не почувствовала этого раньше. Потом полностью оделась, замерзая в ночном воздухе, который становился все холоднее, и быстро села обратно в машину. Петер тем временем тоже оделся – судороги его, видимо, отпустили. Он выглядел теперь так, словно ему непреодолимо хотелось закурить сигарету или выпить двойной виски.
Разум Надин вновь включился, и она смогла почувствовать всю неловкость, исходившую от Петера. Вопрос о принятом решении, растворившийся на какое-то время, вновь отчетливо и требовательно заявил о себе. Не стоило и надеяться, что Симон затронет эту тему: это выдавала его мимика и весь его уклончивый вид.
В конце концов Надин все же рискнула заговорить об этом снова.
– Ты только что говорил о принятом решении?
Петер какое-то время не отвечал, а затем наконец повернулся к ней. Она попыталась прочесть в его глазах… любовь, страстное желание… Но не смогла понять, выражал ли его взгляд эти чувства. Хотя, несомненно, он смотрел на нее с большой нежностью.
– С тобой было так чудесно, Надин… Я не мог бы представить себе свою жизнь без тебя. Нет, – покачал головой Симон, – это было бы немыслимо.
– Из-за… это из-за того, что мы только что переспали? – Жоли должна была задать этот вопрос.
Петер помедлил какое-то мгновение.
– Я с ума схожу по тебе, – наконец произнес он, и это прозвучало откровенно. – Так оно было с первого момента нашей встречи. Когда я увидел тебя, то попытался представить себе, какое это будет ощущение – прикоснуться к твоей груди, к твоим прекрасным длинным ногам, к твоим волосам… Я спрашивал себя, какова ты на вкус, как будет ощущаться твое горячее дыхание на моей шее… А сейчас было еще прекраснее и неповторимее, чем я мог представить себе в мечтах. Но дело не только в этом. Это… – Он вновь посмотрел в ночь, беспомощно вздернув плечи. – Боже мой, Надин, мне кажется, я не могу это описать. В общем, все так, как я уже сказал. Я не мыслю свою жизнь без тебя. Ты – ее часть. Пожалуйста, не подводи окончательную черту – наша история только началась.
Едва ли Надин могла избежать его умоляющего взгляда и тихого голоса. Но тем не менее она почувствовала, как ее все сильнее стал охватывать озноб – он шел откуда-то изнутри и означал, что она догадывалась, что не сможет получить того, чего хотела. Петер слишком много говорил. Он ходил вокруг да около – и не мог сказать то главное, чего она ждала и чего ему, видимо, не очень-то хотелось говорить.
И снова именно ей пришлось решаться на неприятное наступление – это, впрочем, впоследствии стало типичным в их взаимоотношениях. По собственной инициативе Петер никогда не говорил ничего конкретного, ничего не уточнял и в особенности никогда не высказывал неприглядную правду. Надин постоянно приходилось самой начинать разговор, чтобы он мог продолжить; приходилось добиваться разговора и требовать ответа. Она перешла в наступление, а Симон ушел в оборону.
– Что с Лаурой?
Петер вздрогнул. Надин понимала: он наверняка знал, что этот вопрос последует, но тем не менее, видимо, не совсем подготовился к нему.
– Чего ты хочешь? – спросил Петер, хотя должен был прекрасно знать ответ.
– Я хочу начать с тобой новую жизнь. Это означает… я хочу, чтобы ты развелся. – Надин заметила, что Петер снова вздрогнул, и быстро добавила: – И я, естественно, тоже разведусь.
Симон провел рукой по лицу. Этот его жест выглядел невероятно усталым, и Надин только позже поняла, что он любил прикрываться усталостью, когда хотел уклониться от неприятных разговоров и ситуаций или же принудить ее обходиться с ним более чутко.
– Все это не так просто, Надин, – ответил он. – Правда, я всю неделю непрестанно об этом думал. Собственно, уже и раньше… в общем, с тех пор, как я пришел в «У Надин» и увидел ту женщину, которая, как я знал, меня уже никогда не отпустит. Проблема в том…
Какое-то время Петер говорил, запинаясь, что-то невнятное, а потом наконец выложил, что у него финансовые проблемы.
– В моих делах не все идет так, как хотелось бы. К тому же я немного ошибся с некоторыми… капиталовложениями. А мы как раз купили дом под Франкфуртом – и дом здесь. Я в несколько стесненном положении. Все, конечно, опять наладится, просто сейчас имеется затруднение, которое мне нужно пережить.
– А каким образом это связано с разводом? – поинтересовалась Надин.
– Когда мы поженились с Лаурой, то не заключали договор о разделе имущества. Поэтому мне пришлось бы сейчас отдать ей половину всего. А это в данный момент меня разорит.
– Но ты ведь можешь просто продать оба дома. Мы ведь в любом случае начнем с тобой все с самого начала. Тогда ты сможешь отдать ей половину. И еще достаточно останется.
– Но оба дома в ипотеке. У меня банковские долги, Надин, – Симон взял ее руки в свои. – Пожалуйста, дай мне немного времени. Один, два года – и я оправлюсь. Тогда я смогу выплатить Лауре ее долю и не окажусь без гроша в кармане. Пожалуйста, дай мне этот шанс.
Что ей оставалось делать? Признать, что Петер пытается выиграть время, потому что он не в состоянии принять решение? Конечно же, у нее были такие подозрения. Она не могла проверить, действительно ли его дела так плохи, как он уверял. Но, во всяком случае, позже, намного позже, когда Петер решил уехать с ней за границу, выяснилось, что он не солгал. Он на самом деле находился в отчаянном положении.
«Однако, – думала сейчас Надин, – он наверняка уже тогда знал, что этот вопрос никак не решился бы за один или два года. А еще он не упомянул о существовании двухсот тысяч марок, денег, которые он депонировал в Швейцарии, уводя их от налогообложения в Германии». На эти деньги он хотел дать им возможность начать новую жизнь в Аргентине. Но почему так поздно? Почему не сразу?
В тот вечер Надин уступила Петеру и вступила в игру тайной, запретной любви, в которой один участник всегда оказывается в проигрыше. Она учитывала, что сама может оказаться этим проигравшим. Их встречи с тех пор стали тайными и романтичными, нередко все проходило второпях, и ей слишком часто приходилось переживать безутешный момент расставания. Полностью для себя у них была только одна неделя осенью, когда Лаура считала, что ее муж ходит на яхте с Кристофером. В это время Петер жил в их с Лаурой доме, и он был бы рад устроить там любовное гнездышко для себя и Надин, но она лишь три раза встречалась с ним там – только когда шел такой сильный дождь, что невозможно было оставаться на улице. Она чувствовала себя неуютно среди мебели и других вещей Лауры, но идти в отель побоялась: ее слишком хорошо знали в этих краях как жену Анри. Чаще всего Надин с Петером выезжали на природу – либо в горы, либо в укромные бухты на взятых напрокат лодках – и часами предавались там любви или же просто молча сидели, взявшись за руки, в траве или на скалах, и глядели вдаль, не проронив порой за все после-обеденное время почти ни слова. Однажды Кристофер заявил, что не намерен больше покрывать своего друга, поэтому в тот последний осенний отпуск Петер был нервозным и беспокойным, и у Надин постоянно было такое чувство, словно Лаура присутствовала с ними – по крайней мере, в его мыслях. Она и раньше ненавидела тот повторяющийся каждый вечер момент, когда Петер брал свой мобильник и, бросив ей извиняющуюся улыбку, покидал ресторан, в котором они ужинали и который каждый день меняли, чтобы не примелькаться как пара. Из какого-нибудь укромного уголка он звонил Лауре и с восторгом рассказывал ей о вели