Несколько секунд Лафонд считала, что это кошмарный сон, который вот-вот улетучится и позволит ей вздохнуть с облегчением и вернуться в действительность, но уже в следующее мгновение ее рассудок заработал с полной ясностью, и сознание того, что весь ужас продолжается, подействовало на нее с такой жестокостью, что она тихо и жалобно захныкала. Ее насильно куда-то увезли. Она находилась в подвале чужого дома. Вокруг нее царила полнейшая темнота. И ледяной холод. Она ничего не могла видеть, а размеры помещения могла определить лишь на ощупь. Ее чувство времени совершенно сбилось: Моник не знала, была ли сейчас середина ночи, или же утро следующего дня, или уже вторая половина этого дня. Ей хотелось есть, но еще сильнее ее мучила нестерпимая жажда. А мужчина, который держал ее в заточении, был убийцей Камиллы и Бернадетт Раймонд.
Моник обнаружила Камиллу и Бернадетт – и видела, что он с ними сделал. Она до сих пор чувствовала вонь разложения их тел. Когда тела мертвой женщины и мертвого ребенка вновь всплыли в ее памяти – еще до того, как она заснула, – и Моник впервые поняла, что тот, кто насильно держал ее в подвале, и есть их убийца, ее вырвало. Она ничего не ела весь день, так что смогла исторгнуть из себя лишь немного желчи, но все равно давилась рвотными позывами и несколько минут боролась с охватившим ее ужасом и страхом. Затем попыталась успокоиться и включить свой разум. Ведь этот мужчина мог убить ее сразу, еще у нее дома. Но он этого не сделал, а вместо этого накинулся на нее с вопросами: откуда у нее номер его телефона? Вероятно, он подозревал, что еще кто-то владеет этой информацией.
«До тех пор, пока я не назову ему имени, он меня не убьет. Я нужна ему живой. Он должен узнать, есть ли еще кто-то, кто в курсе дела или по крайней мере может навести полицию на его след».
Моник вцепилась в эту надежду, которая, в свою очередь, уступила место новому страху: что придет ему на ум, чтобы заставить ее говорить? Он был сумасшедшим и не останавливался не перед чем. Сколько боли она смогла бы выдержать?
Ей нельзя называть имя той, кто дал ей его телефон. Не только ради того, чтобы защитить ее: сделав это, Лафонд в этот же момент – в этом она была убеждена – подписала бы себе смертный приговор.
Вечером, немного погодя после того, как он втолкнул ее в подвальное помещение и скрылся, пленница облегчилась в одном углу своей тюрьмы. Сначала она, дрожа и плача, проползла на четвереньках по всему подвалу в поисках ведра, которое он, может быть, поставил где-то для нее. Натолкнулась на стеллаж, сколоченный, вероятно, из неструганных деревянных досок, на которых, как ей показалось, стояли консервные банки, – а кроме этого, в помещении, размер которого она приблизительно определила в три на три метра, ничего не было. Абсолютно ничего. Ни лежака, ни одеяла, ни бутылок с водой. И уж точно ничего, что она могла бы использовать в качестве туалета.
Моник постаралась запомнить этот угол, чтобы всегда ходить туда, а не оставлять свои испражнения по всему полу, но уже сейчас, после того, как она поспала, женщина совершенно потеряла ориентацию в пространстве. Она ужасно мерзла, от цементного пола исходил ледяной холод. Ей не следовало так долго лежать, иначе она довольно быстро заработает воспаление почек, а ее мучителя, насколько она успела его узнать, ее боль и болезни волновать не будут. Может быть, его вообще уже ничто не волнует.
Одно ужасно долгое мгновенье Лафонд думала, что он решил оставить ее в этом подвале подыхать – просто больше не появляться здесь, предоставив ее голоду, жажде, холоду и мучительной смерти. Затем она снова попыталась подбодрить себя.
«Он хочет получить от меня информацию. У него не будет больше шансов что-то узнать, если я буду мертва».
Может быть, те страдания, которые она сейчас переносит, уже и есть пытка? Он хотел, чтобы она поддалась. Он заставил ее голодать и мерзнуть и доводил ее почти до потери рассудка в непроглядной темноте, чтобы сломить ее молчание. Но он, конечно, не оставит ее здесь действительно умирать.
Однако мог ли он оставить ее в живых? Он ничего не предпринимал, чтобы не быть ею опознанным. Все послеобеденное время они провели в ее квартире лицом к лицу, она знала, как он выглядит, и сможет его описать. Значит, у него никогда не было намерения подарить ей свободу и жизнь…
Моник знала, что ей нельзя впадать в панику, но чувство утраты времени снова и снова перехватывало дыхание и почти доводило до истерики. Пленнице постоянно казалось, что она вот-вот свихнется, и всякий раз, когда она начинала бороться с этим, ей приходила в голову мысль, что все было бы намного легче, если б она знала, сколько сейчас времени.
У нее имелись наручные часы, но на них не было светящегося циферблата, поэтому Лафонд ничего не могла разглядеть. Она все время подумывала о том, чтобы выдавить стекло часов и на ощупь определить положение стрелок, но боялась, что при этом сломает часы, и тогда у нее вообще не будет никакой возможности узнать время. А так она хотя бы могла, прикладывая руку к уху, еще слышать утешающее тиканье, которое давало ей ощущение последней связи с миром.
Время от времени Моник пыталась расслышать какие-нибудь звуки из дома, но все было тихо. Ни скрипа двери на шарнирах, ни звонка телефона, ни даже журчания при спуске воды в туалете. Убийца вполне мог привезти ее в заброшенный дом, но она видела, когда покидала багажник, что они находились посреди какого-то селения или небольшого городка, и сам вход в дом – точнее, узкая прихожая сразу за дверью – выглядел полностью обустроенным и жилым.
«Он живет в этом доме».
Но Моник находилась в самом отдаленном углу подвала, в плотно закрытом помещении, и поэтому не могла расслышать ничего из того, что происходило над ней.
Она стояла, прислонившись к стене и обхватив руками свое дрожащее от холода тело, и ждала. Ждала чего-то, не зная, что именно это будет, но что должно быть чем-то жизненно важным. Она ждала его, ждала информации о том, какими будут его следующие шаги. Ждала чего-то, что прорвет эту черноту, пустоту и безвременность вокруг нее. А может быть, она ждала всего лишь глотка воды…
Если он не намерен был оставить ее умирать, то должен был скоро, очень скоро принести ей немного воды.
Кристофер ожидал, что его вскоре навестит полиция – он даже удивлялся, что следователи не появились у него намного раньше. Конечно же, он нервничал, думая о женщине в своем подвале, когда сидел напротив Бертэна и Дюшмана в гостиной, но у полицейских, казалось, не было никаких намерений осмотреть его дом более тщательно. Он знал, что пленница никоим образом не сможет дать о себе знать. Этот древний подвал никогда не выдаст его тайны.
Комиссар Бертэн сказал, что разговаривал с мадам Симон и месье Жоли, и что в обоих разговорах были сделаны высказывания, касающиеся его, месье Хейманна, которые его озадачили.
– У Петера Симона была договоренность с вами, как и каждый год в октябре, отправиться в плавание на яхте, – сказал Бертэн, – но он у вас не объявился. Его жена сообщила, что в воскресенье утром седьмого октября она позвонила вам и узнала, что ее муж не явился на встречу. Это верно?
– Да, – ответил Кристофер. Он предполагал, что Лаура ничего не скажет следователям о Надин Жоли, и ожидал вопрос подобного рода.
– Вы договорились встретиться в субботу вечером или в воскресенье утром? Я спрашиваю, поскольку меня удивляет, что не вы позвонили мадам Симон. Она сообщила, что позвонила вам примерно, – комиссар бросил взгляд на свои записи, – примерно в половине одиннадцатого. К этому времени вы ведь уже должны были заметить, что ваш друг пропал, и начать наводить справки?
Кристофер начал ерзать туда-сюда на стуле, надеясь, что хорошо смог продемонстрировать замешательство и нерешительность.
– Ну, в общем… – произнес он неопределенно и снова замолчал.
Бертэн пронзительно взглянул на него.
– Что это означает? Вы уже заметили, что его нет, когда мадам Симон вам позвонила?
Кристофер сделал над собой усилие и посмотрел полицейскому в глаза.
– Нет. Я не заметил, что его нет. Поскольку предполагал, что знаю, где он находится.
Бертэн и Дюшман наклонились к нему поближе. Оба они пребывали теперь в напряженном ожидании.
– Вы предполагали, что знаете, где он находится? – с недоверием повторил комиссар.
– Лаура… я имею в виду, мадам Симон, наверное, ничего вам не сказала?
– Я бы, наверное, не тыкался во все углы в неизвестности, если б она это сделала, – нетерпеливо произнес Бертэн.
– Ей, наверное, неудобно… Она хотела это скрыть… Но, я думаю, мне придется назвать вещи своими именами.
– Это мы бы вам настоятельно посоветовали, – гневно заявил Дюшман.
Хейманн судорожно сжал руки.
– Я знал, что Петер Симон вовсе не собирался плыть со мной на яхте. Наши обычные осенние плавания на паруснике уже давно были для него лишь предлогом. Поводом уехать от жены. На самом деле он проводил время с… Надин Жоли.
Обоим следователям не удалось скрыть свое полное ошеломление.
– С Надин Жоли? – недоверчиво переспросил Бертэн, а Дюшман одновременно с ним растерянно уточнил:
– С Надин Жоли из «У Надин»?
Кристофер кивнул.
– Он был моим другом, – вздохнул он с беспомощным и несчастным видом, – я не мог его предать. Каким бы скверным и ужасным я ни считал то, что он делал, я не мог нанести ему удар в спину.
– Ну, а мы хотели бы сейчас поточнее узнать об этом, – сказал Бертэн, и Хейманн откинулся назад, уже немного раскованнее, в ожидании всех тех вопросов, которые ему теперь зададут. С каких пор Петер встречался с Надин? Кто еще знал об этом? Откуда узнал об этом он сам? Были ли у Лауры подозрения на сей счет? И так далее, и так далее…
А в заключение – Кристофер мог бы держать какое угодно пари – они спросят о Камилле Раймонд. Его преимущество заключалось в том, что он всегда наперед и точно знал, что будет следующим шагом.