Один раз Лафонд затаилась – ей почудились какие-то звуки из дома, но потом все стихло, и она посчитала, что ошиблась. Возможно, скоро она будет слышать и видеть вещи, которых вовсе не существует. Где-то Моник однажды читала, что медленная смерть от голода и жажды сопровождаются усиливающимися галлюцинациями. А ей к этому моменту уже стало ясно, что ее похититель предусмотрел для нее именно такой конец.
Добравшись до стеллажа, Моник начала, как и в прошлый раз, на ощупь обыскивать полки. Некоторое время спустя ее пальцы обхватили какой-то круглый предмет, но, ощупав его более тщательно, она поняла, что наткнулась на консервную банку. Открыть ее не было никаких шансов, и женщина подавила охватившую ее панику. Что, если до этого она добралась до всех стеклянных банок, что тут были?! Что, если все остальные окажутся металлическими?! Тогда ей можно уже сейчас похоронить всякую надежду остаться в живых!
«Ищи дальше, – приказала себе Моник, – и, ради бога, не теряй самообладания!»
Она обыскивала и ощупывала руками полки, а ее жажда тем временем все усиливалась, и ей все время вспоминалась баночка кока-колы из холодильника, покрытая тонким налетом конденсата, со скатывающейся сбоку блестящей капелькой. Пить, пить, пить!.. Как бездумно она раньше обращалась с питьем – просто выбрасывала бутылки с газировкой, потому что из них улетучился газ, а иногда по полдня вообще ничего не пила, потому что ей лень было пойти на кухню. Но тогда у нее была уверенность, что стоит лишь протянуть руку – и у нее будут в избытке и вода, и кола, и лимонад… Даже во сне ей не могла бы привидеться ситуация, когда она была готова слизывать со стен конденсат, если б таковой имелся.
Наконец Моник нащупала стеклянную банку и трясущимися пальцами потянула за закрывающую ее крышку резинку. «Боже мой, только не огурцы с уксусом, пожалуйста! Пусть это будут фрукты. Фрукты и очень много сока!»
Еще никогда она не испытывала такую настоящую, отчаянную жажду. Жажду, от которой тряслось все ее тело, бешено колотилось сердце и шумело в ушах.
Рот пленницы, горячий и сухой, словно был весь в пыли, а горло пылало – впрочем, как и все тело.
Резинка отлетела куда-то в темноту. Стеклянная крышка выскользнула из трясущихся рук женщины, ударилась о пол и разбилась. Но в данный момент ей было совершенно безразлично, какую опасность представляли собой разбросанные осколки. О таких вещах она могла подумать позже, потом, когда обеспечит себе выживание.
Это были персики. Кто-то в этом доме – возможно, сам убийца – имел пристрастие к персикам, и Моник готова была заплакать от благодарности к нему. Она пила большими, жадными глотками, между делом запихивая себе в рот сочные, сладкие дольки.
«Если я выберусь отсюда, – подумала вдруг Лафонд, – я хотела бы иметь маленький домик с садом. Где-нибудь подальше от побережья. Я хотела бы иметь персиковое дерево и еще очень много других фруктов, и курочек, и кошек…»
Она не знала, почему ей именно сейчас пришла в голову эта идиллическая картина, но подобная мысль придала ей силы. Это был такой красивый план…
Ей надо выдержать, чтобы осуществить его.
Анри не удивило, что он застал свою тещу в девять часов утра в ночной рубашке и банном халате. Он постучал в дверь и на возглас «войдите!» двинулся на кухню, в которую можно было попасть сразу же с порога. Мария Иснар сидела за столом и вертела стоящую перед ней пустую чашку из-под кофе. На столе были также сахарница, упаковка тостов и полупустая баночка с клубничным мармеладом. Не похоже было, чтобы хозяйка дома притронулась к чему-то из всего этого, а также на то, чтобы здесь завтракал кто-нибудь еще. Горел электрический свет, и это еще больше подчеркивало унылость узкой долины в горах, где находился дом.
Теперь, когда все его чувства обострились, а душа стала более понимающей, Анри впервые понял, почему Надин так страдала в этом доме. А кроме того, ему стало ясно, что именно здесь лежала причина некоторых проблем, которые позже начали обременять их брак.
– Доброе утро, Мария, – сказал он, после чего подошел к теще и поцеловал ее в обе щеки. Он очень давно не видел ее и теперь испугался, обнаружив, какой худой она стала и каким холодным на ощупь было ее лицо. – Надеюсь, я не помешаю?
Иснар улыбнулась.
– В чем ты можешь помешать? Разве похоже, что я очень занята?
Ее улыбка была теплой и напоминала Анри улыбку Надин, которая была у нее в первые годы их супружества. С тех пор жена уже давно не дарила ему улыбок. Теперь она смотрела на него только холодно и с антипатией.
Но Мария любила его, всегда любила.
– Я пришел, чтобы забрать Надин домой, – сказал – Жоли.
Теща отвела взгляд, продолжив поигрывать с чашкой.
– Надин нет, – ответила она.
– Но она сказала, что собиралась к вам!
Анри надеялся, что Иснар не заметила его испуг. Неужели Надин опять его обманула? Неужели она опять где-то шаталась и наставляла ему рога? И знала ли, собственно, Мария что-нибудь о любовной жизни своей дочери?
– И что это означает? – нервно добавил мужчина. – Ее нет?
– Она поехала закупаться, – ответила Мария. – В Тулон. Это может быть надолго, потому что позже она еще хотела зайти в полицию.
– В полицию?
– Вчера здесь был комиссар. Говорил с ней с полчаса и назначил еще раз прийти к нему в первой половине дня. Она мне ничего подробно не рассказала. Дело, видимо, касается вашего знакомого, которого убили.
– Петера Симона… Да, они у меня тоже были по этому поводу.
Анри умолчал о том, что следователи были у него даже дважды и что во время своего второго визита спросили о точном месте его пребывания вечером 6 октября, тем самым, по его мнению, ясно выразив свои подозрения. Жоли честно ответил им, но назвать поименно свидетелей, которые могли бы подтвердить его ответ, не смог. Кроме того, он чуть не сгорел от стыда, потому что полицейские уже все знали о романе Надин и он выглядел в их глазах тряпкой, неспособным помешать своей жене гулять на стороне. А может быть, в их понимании он прекрасно мог этому воспрепятствовать? Может быть, они действительно считали, что он в конце концов убил своего соперника, чтобы вернуть себе жену? Во всяком случае, они попросили его оставаться в их распоряжении и не покидать регион.
И хотя Анри и переживал по этому поводу, в данный момент он все же испытывал облегчение. Надин действительно поселилась у своей матери. Петер Симон мертв, а больше в ее жизни никого не было. Да и потом, теперь она уже не была той женщиной, которая могла бы заполучить любого мужчину.
– Мне стоит ее подождать? – спросил Анри. От него не ускользнуло, что теща не пригласила его сесть, и что-то подсказывало ему, что произошло это вовсе не из-за невнимательности. Она не хотела, чтобы он надолго оставался в ее доме.
– Мария, – тихо произнес мужчина, – я не могу понять, как все могло так далеко зайти. Клянусь вам, что все эти годы я пытался сделать Надин счастливой. Мне, очевидно, не совсем удалось сделать все так, как задумывалось. Но, я думаю, вы довольно хорошо меня знаете и вам известно, что я никогда – сознательно или намеренно – не сделал и не сделаю ничего, что ей повредит. Я люблю Надин. Я не хочу ее потерять.
Наконец Иснар взглянула на него. В глазах ее стояли слезы.
– Я знаю, Анри. Ты прекрасный мужчина, и я говорила это Надин снова и снова. Это беспокойство в ней… это недовольство… оно не связано с тобой. Это, наверное, просто у нее в генах. Ее отец был таким же. Он не мог быть вместе с нами как с семьей. Он всегда думал, что где-то в другом месте его ждет счастье. Он всегда находился в погоне за чем-нибудь, а за чем, по-моему, и сам точно не знал. Мне самой это по природе чуждо, но мне было суждено дважды перенести это в своей семье.
– Надин становится старше, – заметил Жоли.
– Да, и это дает мне надежду. Даже ее отец в конце концов пришел к относительной стабильности в своей жизни, и может случиться так, что и у Надин это произойдет. Дай ей немного времени. И не переставай любить ее. – Мария вытерла текущие по ее щекам слезы. – Она глубоко несчастный человек, и едва ли есть на свете что-то, что причиняет матери более сильную боль, чем видеть таким своего ребенка и быть не в силах помочь ему. Я не хотела бы, чтобы она закончила так, как я. – Она обвела рукой мрачное помещение, в котором находилась, накрытый без любви стол для завтрака, пустую чашку из-под кофе и саму себя в потрепанном банном халате. – Я никогда не хотела бы увидеть ее такой, какой ты видишь сейчас меня, сидящей здесь!
Та ясность, с которой Иснар оценила себя и свою жизнь, глубоко тронули ее зятя, и ему вдруг вспомнилась Катрин.
«Сколько же существует одиноких людей, – подумал он, – и какими же мы с Надин должны быть благодарными судьбе за то, что мы есть друг у друга… Это, ей-богу, не что-то само собой разумеющееся!»
Мысль о Катрин напомнила ему кое-что важное.
– Я дам Надин время, – сказал Анри. – Я не стану дожидаться ее здесь и не буду давить на нее.
На лице тещи появилось облегчение.
– Но я попрошу вас кое-что передать ей, – продолжил Жоли. – Скажите ей, что Катрин уезжает. Что она продает свою квартиру в Ла-Сьота и поселится на севере Франции. Ее больше не будет в нашей жизни.
– Ты считаешь, что это имеет решающее значение? – спросила Мария.
Анри кивнул.
– Это имеет решающее значение, и мне надо было понять это еще несколько лет назад. Но теперь все обернулось к лучшему, и… – Он повернулся к двери, не договорив фразу. – Я пойду. Передайте Надин, что я буду ждать ее.
Он зашел слишком далеко, черт побери. Ему не следовало так кричать на нее. Это было ошибкой, вопиющей ошибкой, и ему оставалось теперь только молиться Богу, чтобы у него появился шанс ее исправить.
Он орал и орал, и когда ему понадобилось приостановиться, чтобы перевести дух, Лаура спросила:
– Кристофер?
Ее голос звучал скорее удивленным, чем рассерженным.