А еще у нее был ключ. Не похититель запер ее, а она сама себя заперла. Это означало, что она может сама себя выпустить из заточения.
С другой стороны, у нее не имелось ничегошеньки из еды и питья. Помещение, в котором она находилась, было пустым, если не считать двух картонных коробок в углу. Моник заглянула туда и нашла в них косметику – тюбики с засохшим кремом, старую помаду с неприятным запахом, средства для мытья головы и наполовину использованную пудреницу. Эти предметы, наверное, принадлежали Каролин, жене хозяина дома, о которой он рассказывал, что она покинула его. Вторая женщина, ушедшая из его жизни. После этого его заклинило. Он убил подругу своей матери, потом – бедную Камиллу Раймонд и невинную Бернадетт, и бог его знает, кого еще.
Ясно было то, что Моник нужно выбраться отсюда.
Если б она только знала, где находится этот мужчина.
Он куда-то ушел сразу же после ее побега: Лафонд слышала, как он удалялся, хромая и шаркая ногами. Она заметила, что его ступня сильно кровоточила, так что ему нужно было сначала позаботиться о ране. С тех пор он больше не появлялся, хотя прошло уже почти двадцать четыре часа. Во всяком случае, из-за двери не доносилось ни звука.
А если он там, снаружи, притаился в коридоре? Если только и ждал, что она выйдет?
Он мог выжидать. Он знал, что голод и жажда когда-нибудь заставят пленницу что-то предпринять. Уже сейчас она не могла думать ни о чем другом, кроме стеклянных банок с персиками, находившихся через пару комнат от места ее заточения. Вряд ли похититель унес их оттуда. Если б ей удалось прошмыгнуть туда и немного попить…
А если он все же стоит там, в темном коридоре?
Это Моник могла узнать, только выйдя наружу, но тогда могло быть уже слишком поздно.
Она застряла в ловушке. Безнадежно и фатально.
Он был таким бледным, что она почти испугалась за него. Его губы посерели, а кожа покрылась нездоровой пленкой пота. Она надеялась, что это связано не только с ней, но еще и с его ногой. Он хромал, когда вышел из машины на парковке, а потом Лаура увидела у него на ступне толстую повязку. Он уже в тот момент выглядел бледным, но его лицо было не таким бескровным, как теперь, когда Кристофер сидел с ней за столом и она объясняла ему, что не представляет себе их совместное будущее.
– Что у тебя с ногой? – перво-наперво спросила Лаура, радуясь, что у нее нашлась тема для разговора и ей не пришлось в нерешительном молчании стоять перед Кристофером под дождем. За портовой каменной оградой лениво плескалось серое море. Мимо тяжело шагал одинокий прохожий в водоотталкивающем плаще и резиновых сапогах. Облака, казалось, опускались все ниже к земле, а дождь, который ранним утром больше походил на туманную морось, теперь лил равномерным и сильным потоком. У Лауры был с собой зонт, а поскольку у Кристофера его не было, она вынуждена была взять его под свой и, следовательно, подпустить к себе ближе, чем ей хотелось.
– Я наступил босиком на стеклянный осколок, – объяснил он, – причем порезался в самом неудачном месте. Кровотечение никак не останавливалось.
– Больно?
– Пройдет. Теперь все равно уже не так плохо. – Хейманн взял руку Лауры и прижал ее к себе. – Ведь теперь ты со мной.
Она редко испытывала такое сильное желание убежать.
Они зашли в небольшое бистро, где, кроме них, сидели еще две пожилые дамы, которые опрокидывали один за другим стаканчики водки и громко сетовали на плохую погоду. За стойкой болталась туда-сюда молоденькая девушка в отвратительном настроении, совершенно очевидно считавшая недопустимым, что в такой день ей еще и приходится работать.
Лаура и Кристофер заказали себе поесть, причем Хейманн выждал, пока его спутница выберет что-то себе, а затем присоединился к ней. В обед Лаура обычно не пила алкоголь, но ей показалось, что в подобной ситуации можно сделать исключение, и она заказала четверть литра белого вина. В этом пункте Кристофер не последовал ее примеру: он решил ограничиться минеральной водой.
Они говорили о том о сем, и Хейманн становился все беспокойнее. Наконец Лаура поняла, что именно она должна начать решающий разговор, потому что сам он ни за что на это не решится.
Она объяснила ему – настолько чутко и щадяще, насколько смогла, – что на совместное будущее у них нет надежды.
Когда она закончила, с его лица исчезли последние остатки красок, и казалось, что он вот-вот упадет в обморок.
– Может быть, тебе стоит заказать водки? – озабоченно спросила Лаура, но Кристофер проигнорировал ее слова.
– Почему? – спросил он. – Почему же?
Она знала, что он имел в виду не водку.
– Я ведь объяснила. – Лаура действительно подробно расписала Кристоферу все причины своего решения, но тем не менее ожидала, что он задаст этот вопрос. – Все произошло слишком быстро. Я просто еще не имею ясного представления о своем будущем. В данный момент я вообще не могу себе представить, что когда-либо еще пойду на связь с мужчиной.
– Но…
– За годы нашей супружеской жизни с Петером я совсем выпустила себя из виду. Я жила лишь его жизнью, и ни одной минуты – своей собственной. Сначала мне надо снова осознать, кто я, чего хочу и какой представляю себе свою жизнь. Как я могу связать свою судьбу с кем-то, если еще не разобралась в самой себе?
В глазах Хейманна тлела искра, значение которой Лаура не могла себе объяснить. Если б она не знала, что в данный момент это вообще вряд ли возможно, она посчитала бы, что это ненависть.
– Самопознание, – пробормотал Кристофер, – самоутверждение. И ты тоже…
– Разве это так необычно? В моей ситуации?..
Мрачная официантка принесла еду – две тарелки с дымящимся луковым супом, в котором плавали гренки из белого хлеба, запеченного с сыром. Однако Кристофер, похоже, был не в состоянии проглотить ни единой ложки.
Когда девушка отошла, Лаура продолжила:
– Я знаю, это избитые фразы, и порой выносить их невозможно. Но для меня дело совсем не в том, чтобы следовать какому-то модному течению. Пойми, как проходили мои последние годы. Мне пришлось оставить свою профессию и переехать в другой дом, в пригород, где мне вообще не хотелось жить. Мой муж полностью исключил меня из своей жизни, и я только теперь узнала почему. Его убивают, и я узнаю, что оказываюсь перед финансовой катастрофой, что он хотел сбежать за границу и что годами изменял мне с нашей общей знакомой. Он хладнокровно оставил бы меня с нашим ребенком в том бедственном положении, которое сам же и сотворил. Как я должна себя чувствовать? Разве ты не можешь себе этого представить? Разве ты не можешь согласиться со мной, что на сегодняшний день я потеряла доверие к мужчинам, к партнерству или даже к браку? И что мне понадобится время, чтобы вновь его приобрести?
Кристофер подался вперед; на его щеках выступил легкий румянец.
– Так в этом-то и дело! Я хочу помочь тебе в этом. Я хочу вернуть тебе это доверие. Чтобы ты забыла все плохое в твоей жизни и поняла, что существуют другие мужчины, не такие, как Петер!
Лаура покачала головой.
– Этот путь я должна проделать сама. Мне понадобится время, и я хочу его себе предоставить. Я не могу сразу, без всякого перехода, залезть под крылышко следующего мужчины.
– Но я ведь совсем не такой, как Петер. Я никогда тебе не изменил бы. Никогда не обманул бы тебя. Никогда не покинул бы…
– Я знаю. Но ты стал бы на свой лад… – Лаура осторожно подбирала слова, – …на свой лад стал бы меня притеснять.
– Никогда! – Хейманн потянулся через стол к ее руке и крепко сжал ее, в его глазах появился лихорадочный блеск. – Никогда я не стал бы притеснять тебя! Я не хочу тебя переделывать, или подчинять себе, или делать из тебя марионетку, или что-либо другое, о чем ты думаешь. Если это то, чего ты боишься, – забудь об этом. Я люблю тебя таким человеком, какая ты есть, без каких-либо оговорок. В тебе нет ничего, что я хотел бы изменить. Я лишь хочу быть счастливым с тобой, лишь полностью принадлежать тебе, жить с тобой семьей. С тобой и Софи. Ты ведь должна подумать и о своей дочери. Для ребенка это нехорошо – расти с одной матерью. А она еще достаточно мала, чтобы без проблем принять меня за своего отца. И тогда ее окружение будет намного более здоровым, чем ты сможешь ей дать!
Кристофер говорил быстро, словно вдалбливая в Лауру каждое слово. И опять делал ей больно – и в буквальном смысле, потому что сильно сжимал ее руку, и своей настойчивостью. Теперь Лаура поняла, почему никогда не чувствовала себя уютно в присутствии этого человека: он давил на нее всегда и во всем, что бы ни делал или говорил. Кристофер словно всасывал ее, заглатывал, чтобы сделать ее частицей себя. Он перекрывал ей воздух и постоянно вызывал в ней потребность отстраниться от него, уйти на некоторое расстояние, вырыть между ними траншею. И при этом ни за что не давал ей возможности отстраниться. Возможно, это и было причиной, по которой его жена ушла от него, подумалось Лауре.
Она уже не знала, как выйти из положения: ей казалось, что этот разговор обречен быть бесконечным и утомительным.
– Я не люблю тебя, Кристофер, – тихо произнесла женщина, уставившись при этом в свою тарелку с супом, словно там можно было что-то обнаружить.
Хейманн потянул назад свою руку.
– Что ты имеешь в виду?
Лаура все еще не глядела на него.
– То, что я сказала. Я не люблю тебя.
Во второй раз ей уже легче было произнести эту фразу: «Я не люблю тебя», и она почувствовала облегчение. Она вымолвила ее – и тем самым покончила с этим делом. Ей больше не нужно было долго говорить, приводить аргументы и обсуждать возражения Хейманна. То, что она сказала, было правдой: для нее важно вновь обрести себя и свою независимость, она не могла так быстро вновь связать себя с кем-то, ей нужно время. Но самым важным и решающим было то, что она не любила Кристофера. И никогда не полюбит, а потому все дальнейшие разговоры об их отношениях излишни.