Позже Кристофер оказался, весь в слезах, на краю своей ванны на первом этаже, где снова и снова вел борьбу с собой, снова и снова мучительно бился над решением и пытался найти другой выход. Но все его старания каждый раз терпели неудачу, и в конце концов Кристофер сдался и сделал то, что он должен был сделать. В четыре часа он не выдержал, еще раз проверил дверь в подвал – хоть бы она уже наконец сдохла там, внизу! – и поехал на машине к кварталу Колетт. Оставив машину у начала дороги, ведущей к ее дому, дошел пешком до последнего поворота. Оттуда был виден ее дом, и он буквально впился в него глазами – настолько глубоко застряла в его мыслях эта женщина, которая сейчас сидела в гостиной у камина, или убирала кухню, или, может быть, лежала на кровати и размышляла о жизни. Он испытывал к ней любовь, но в то же время и презрение, потому что она была не лучше, чем все остальные, и Кристофер знал из своего опыта, что это презрение будет медленно, час за часом, перерастать в ненависть, а ненависть в какой-то миг станет беспощадной, и ее уже ничем нельзя будет смягчить. В конце недели. Хейманн был почти уверен, что все произойдет в конце этой недели.
Его начала бить дрожь. Опять заболела голова, ноги стали мягкими, и голоса снова начали говорить с ним – и он знал, что опять пришел к той точке, в которой рассматривал свою жизнь как груду осколков и не видел никакой надежды.
«Как странно, – подумал Кристофер, – что это случается именно со мной, словно надо мной нависла неизбежная и бесконечно мрачная судьба». Он попытался разобрать, что ему говорили голоса, давали ли они ему ответ на его вопрос, но по-прежнему не мог их понять.
Было чуть больше половины пятого, когда Кристофер стал подбираться ближе к дому Лауры, медленно волоча ноги, потому что боль в ступне была теперь просто взрывоподобной.
Дождь прекратился, но ветра не было, и поэтому облака на небе так и не рассеялись. Прекрасное бабье лето окончательно прошло. «Как печально, – подумал Хейманн, – и как кстати!»
И только оказавшись на расстоянии где-то ста метров от дома, он обнаружил машину, которая была припаркована совсем рядом с большими воротами. Ее не было видно с того места, откуда он первоначально наблюдал за домом. Машина с французскими номерами… Кристофер наморщил лоб.
«Неужели в ее жизни есть другой?»
Еще до того, как эта мысль смогла овладеть им, какой-то мужчина покинул участок Лауры и сел в эту машину. Достаточно было бросить лишь короткий взгляд на него, чтобы Кристофер успокоился – во всяком случае, о возможном втором любовнике Лауры можно было не думать. Он знал маклера Альфонса – во всяком случае, с виду, так как часто проходил мимо его офиса. Но Хейманн был также почти уверен в том, что сам маклер его не знал.
Когда машина проезжала по дороге мимо Кристофера, он остановил ее. Месье Альфонс опустил стекло.
– Да, пожалуйста?
Хейманн постарался любезно улыбнуться. Он надеялся, что маклер не заметит, как сильно он потел.
– Вам ведь принадлежит маклерское бюро внизу в Сен-Сире?
– Да.
– Я видел, как вы только что вышли из того дома, и подумал – за спрос ведь денег не берут… Тут случайно не продается что-то? Дело в том, что я как раз подыскиваю подходящий объект…
Месье Альфонс пожал плечами:
– Эта дама хотела вначале узнать рыночную стоимость. Ей, кажется, нужно еще решить какие-то вопросы, а затем она займется продажей. В случае продажи она поручит это мне. Но вы можете… – он вытащил визитную карточку и протянул ее Кристоферу, – …можете позвонить мне еще раз на следующей неделе, и тогда я буду, возможно, знать больше.
Хейманн взял карточку. Его руки сильно дрожали.
– Вы имеете в виду, что на следующей неделе уже, возможно, все будет решено?
Она уже ведет переговоры с маклером. Она действительно собирается свернуть лагерь.
– Без понятия, – ответил Альфонс. – Эта дама, во всяком случае, уже завтра собирается уезжать обратно в Германию – знаете ли, она сама немка и живет там, а здесь у нее только дачный дом. Ну, словом, там есть, видимо, какие-то проблемы, а сколько времени ей для этого понадобится, я не знаю.
Кристофер отошел в сторону, и машина маклера медленно поехала вниз с горы. Хейманн даже не заметил, попрощался ли с ним месье Альфонс. Он стоял как вкопанный, а визитка, которую он только что держал в руках, медленно закружившись, полетела к земле.
Завтра. Завтра она уедет.
Она не сказала ему ни слова об этом. Она даже не посчитала его достойным того, чтобы сообщить ему эту информацию. Хотела совершенно тайно скрыться отсюда, хотела стряхнуть его, как надоедливое насекомое!
Но он опередил ее. Он знал о ее планах, в то время как она не ведала, что он в курсе.
Больше ни единой мысли о конце недели.
Ему оставался только сегодняшний вечер.
Было чуть больше половины девятого, хотя Моник не была уверена, вечер то был или утро. Если исходить из того, что мужчина, державший ее в плену, приходил к ней в дневное время, а не блуждал среди ночи, как привидение, то, по ее подсчетам, сейчас должен был быть вечер. Но в принципе, все было возможно; кроме того, выйти из запертой комнаты в любом случае представляло собой смертельный риск. У Лафонд не было ничего, кроме смутной надежды, что похитителя в это, предположительно дневное, время, возможно, не было дома. Вероятно, он жил один, а одинокие мужчины часто уходят вечером куда-нибудь поесть. Или же в кабак… Либо же они сидят перед телевизором, подумалось ей, и она поняла, что висит на волоске. Малейшая ошибка – и ее ждет смерть.
Когда Моник отомкнула дверь своего убежища и шагнула в проход, она ожидала, что ее в любую минуту могут схватить и повалить наземь. Или что воткнут ей нож в живот. Или она просто окажется лицом к лицу с похитителем, глядя в его безумные глаза. Потому что он был сумасшедшим. Она видела по его глазам, что он болен.
Но у нее не было другого выбора – лишь решиться на попытку сбежать. Он-то мог спокойно ждать, пока она не сгниет здесь, внизу. У него было больше преимуществ.
Лафонд надеялась, что обнаружит окно в подвале, которое можно будет открыть. Может быть, ей удастся выбраться через него наружу. Она заставляла себя думать о домике в сельской местности, о садике с персиковым деревом. О кошках и курах. Обо всем, ради чего ей хотелось любой ценой жить дальше.
Проход угрожающе лежал перед ней в темноте. Пленница не решалась включать свет, который убийца мог бы заметить, если б находился в доме. Она лишь оставила приоткрытой дверь в свое убежище, чтобы немного света падало в проход и можно было хотя бы смутно угадывать свой путь.
Подвал был огромным, с множеством поворотов, и в нем не было ни единого окна, как спустя целую вечность выяснила Моник. Это привело ее в полное уныние. Она заглянула в каждое помещение и несколько раз даже включала там на секунду свет, чтобы точно убедиться, что там нет окон, но не могла обнаружить ничего, кроме глухих каменных стен. В этом подвале не было окон, в которые можно было бы вылезти. Женщина обнаружила кладовую с множеством запасов и несколько ящиков с напитками, за которые она в предыдущие дни на коленях благодарила бы Бога, но сейчас лишь быстро сделала несколько глотков из бутылки с водой. Она слишком сильно нервничала, чтобы дольше задерживаться в кладовой. Хозяин дома мог в любой момент очутиться у нее за спиной.
«Человек не должен попадать в такие ситуации!» – подумала Лафонд.
Ей оставался только один выход – через ведущую в подвал дверь, от которой спускались ступеньки. Похититель наверняка запер вторую, верхнюю дверь на ключ, и вопрос был в том, сможет ли Моник взломать ее. Это было возможно лишь с большим шумом, да еще и при условии – и без того маловероятном, – что хозяина не будет дома. Что она опять-таки не могла выяснить.
«Что же мне делать? Я сойду с ума, если останусь здесь, внизу, и буду ждать. Не зная, чего, собственно, жду, потому что моя ситуация не изменится. Завтра она не станет другой, нежели сегодня, и на следующей неделе тоже».
Пленница села на один из ящиков с напитками и заплакала.
В десять минут десятого Кристофер понял, что не сможет ждать дольше. Он, собственно, собирался уйти в половине одиннадцатого или в одиннадцать, но с ранним наступлением темноты его беспокойство все усиливалось, а после того, как наступила темная ночь, он с трудом мог сдерживаться. На него напал какой-то непонятный страх: а если Лаура тронется в путь раньше, если она решит, что лучше ехать без остановки всю ночь… Тогда она, может быть, уже уехала, а возможно, скоро уедет, и, значит, ему нельзя больше терять время.
Он выпил два стакана красного вина, чтобы немного расслабиться, но на самом деле это мало помогло ему. Раненая ступня причиняла ему все больше тревоги. Она опухла и пульсировала, и нога почти до самого колена была горячей. Конечно же, Кристофер не мог сейчас принимать это во внимание – не теперь, не в его ситуации. Но он опасался, что в ближайшие дни ему придется срочно обратиться к врачу и что тот сообщит ему нечто неприятное.
«Но об этом я подумаю позже», – сказал себе Хейманн.
Он обул туфлю только на здоровую ногу, а на опухшую вместо обуви надел несколько носков. Будет, конечно, неприятно в такую сырую погоду на улице, но сойдет; да в конце концов это и неважно. Его жизнь была разрушена, и мокрые носки по сравнению с этим не имели никакого значения.
Хейманн осмотрел свое снаряжение: фонарь и отмычку. В тот вечер, готовя ужин для себя и Лауры, он ходил в ее подвал за вином, пока она принимала душ, и при этом проверил дверь, ведущую на улицу. Догадывался ли он уже тогда, что ему вновь придется сделать то, что ужасало его самого? Кристофер тут же запретил себе думать об этом. Он тогда сразу понял, что с легкостью сможет взломать ту дверь, так что ему даже не пришлось забирать с собой один из ее ключей, чтобы сделать дубликат. Это ему пришлось делать в случае с Камиллой, у которой дом запирался надежно, как бункер в Форт-Ноксе