На какое будущее?
– Что ты имеешь в виду? – отозвался Кристофер. – Что ты хочешь сказать этим «ты хотел сделать это ради меня»?
– Ты хотел убить его ради меня?
– Я хотел поговорить с ним. Хотел сохранить вашу семью. На что похож этот мир? К чему мы пришли? Повсюду разводы. Каждый третий брак распадается. Да никто и не старается сохранить его. Сегодня все так просто! Женятся, разводятся… Никаких проблем. Раньше после развода человек не признавался в высшем обществе. Раньше это имело последствия. Да, у людей тоже бывали кризисы, но они не мчались сразу к адвокату. Они переживали трудности и пробовали заново найти путь друг к другу. И как часто у них это получалось!
– Конечно. Я тоже так считаю.
– Мир во всем своем масштабе выглядит так же, как и его маленькие ячейки. А самой маленькой ячейкой является семья. Если она разрушена, то и мир разрушен.
– Да. Это мне ясно. – Лаура спросила себя, сможет ли она завоевать доверие Кристофера. Нужно только не терять самообладания. Женщина заметила, что левая ее ладонь кровоточит, настолько сильно она впилась в нее ногтями.
– Тебе вообще ничего не ясно, – с издевкой произнес Хейманн, – иначе ты не решила бы в одиночку воспитывать своего ребенка, к тому же отправиться по пути самоутверждения. Найти себя. Выяснить, кто же ты есть на самом деле… О боже, как же мне обрыдли эти фразы! Как я их ненавижу! Ты ничем не лучше моей матери!
– Это неправда. Просто для меня все шло слишком быстро. Я еще не вполне осознала, что я вдова – и вдруг сразу еще раз выйти замуж… Кристофер, никто не сможет с этим так просто справиться.
– Я тебя спрашивал. Ты помнишь? Я спросил тебя, может ли быть, что твой ответ когда-нибудь изменится? Ты ответила, что ничего не изменится.
Лаура тихо застонала. Что ей теперь сказать, чтобы он поверил?
– Кристофер, если ты меня сейчас убьешь, то мой ребенок вырастет полной сиротой. Ты уже отнял у Софи отца, и…
Этого говорить не стоило – Хейманн внезапно заорал на нее:
– Нет! Ты ничего не поняла! Совершенно ничего! Ее отец хотел ее бросить. И тебя он хотел бросить. Ему было плевать на вас. Ему было плевать, что с вами станет. Я не убивал невиновного! – Голос Хейманна почти срывался. – Я не убивал невиновного!
– Конечно же, нет. Я знаю. Я так и не считаю.
– Он как раз выходил из «У Надин», когда я подъехал. Он хотел пройти к своей машине. Я сказал, чтобы он сел в мою машину, что нам нужно поговорить. Он тут же согласился. Я заметил, что ему срочно нужен был кто-то, с кем он мог бы поговорить. Он хотел очистить свою совесть, хотел исповедаться… хотел услышать от меня: «Да, старина, я тебя понимаю, сделай так, уезжай с ней». Я спросил его, видел ли он ее в пиццерии, и он сказал, что нет, что она, вероятно, уже ждет на месте их встречи. Я завел машину и поехал вместе с ним. А он все говорил и говорил, о своей испорченной жизни, о своем дурацком «романе», о праве каждого человека решиться когда-нибудь начать все совершенно с нуля. Он даже не заметил, что я ехал вверх, в горы, что мы внезапно оказались вдали от всего и были совершенно одни. Я сказал: «Пойдем пройдемся немного, это пойдет тебе на пользу», и он медленно зашагал позади меня, держа в руках портфель со своими последними деньгами – у него был панический страх, что кто-то мог украсть у него этот портфель, – и все продолжал говорить, а я подумал: «Что же ты все болтаешь и болтаешь, и лишь ради того, чтобы оправдать всю свою дурацкую жизнь?» Мы уходили все дальше, и вдруг он захотел повернуть обратно, вдруг забеспокоился из-за своей возлюбленной, которая где-то в ожидании его уже отморозила себе задницу; кроме того, начался дождь. Мы повернули обратно, и теперь он шел впереди меня. Веревка лежала во внутреннем кармане моей куртки. Я знал, что мне следовало сделать, я знал это, видимо, уже все это время, иначе не взял бы ее с собой. Это было непросто. Он сопротивлялся. Он был очень сильным. Я, возможно, и не смог бы его убить, но, к счастью, у меня оказался с собой еще и нож. И я порезал этому кобелю ножом всю одежду. Чтобы все видели, кто он и что он собой представлял, понимаешь?
Голос Кристофера становился все более спокойным. Лаура мерзла, ее тошнило. Этот человек болен, он совершенно невменяем… Она не сможет достучаться до него никакими просьбами и мольбами, никакими аргументами.
– Я понимаю, – сказала Лаура, и ей показалось, что ее голос звучал так, словно она проглотила ком ваты.
– Я воткнул ему нож в низ живота. А потом – чуть выше. Я втыкал его снова и снова. Потом он больше не сопротивлялся. Потом умер.
Звучало ли в голосе Хейманна хоть какое-то сожаление? Симон не могла ответить на этот вопрос с уверенностью. А в следующий момент его голос изменился. Он стал холодным и резким.
– А сейчас ты выйдешь оттуда. В противном случае через десять минут я буду у тебя там, внутри.
Лаура все еще пыталась говорить с Кристофером, и самым сложным для нее было сохранить при этом спокойствие и не расплакаться. Она поняла, что у нее нет никаких шансов. Ей было известно о Хейманне лишь то, что он любит философствовать о семье и что семья для него есть высшее и неприкосновенное благо. И она сумела еще раз разговорить его, сделать так, чтобы он рассказал о своей матери, которая бросила его, и о своих детях, о том, с каким бесстыдством судья по семейным делам при решении вопроса о родительском праве на опеку ребенка проигнорировала его отцовские чувства. Лаура заметила, что именно в этом пункте коренилось его безумие, что им с самой юности владела мучившая его мысль о том, что он был жертвой огромной, всемирной несправедливости.
Рассказал он и о Камилле Раймонд – о том, как он всегда хотел заботиться о ее маленькой дочке и как она отвергла его, растоптав все его мечты. Лаура поняла, что они с Софи могли бы вернуть ему спокойствие души, так же как могли бы это сделать и Камилла Раймонд с ее маленькой дочкой, и что он вряд ли простит ей то, что она отказала ему в этом утешении – ведь он не простил этого Камилле. Ей вдруг пришла на ум Анна, которая упомянула о параллелях между ней и Раймонд, и только сейчас она поняла, насколько ему были важны женщины с детьми, прежде всего овдовевшие женщины, а не разведенные, потому что, следуя своему сумасшедшему «кодексу чести», он никогда не отнял бы у других отцов их детей…
– Так, значит, у Петера вовсе не было романа с Камиллой Раймонд? – спросила Лаура, подумав, насколько мало это имело значения.
– Нет. Он вообще не знал Камиллу, – ответил Кристофер.
– Я уже боялась, что он и с ней мне изменял, – продолжила Лаура.
«Говори, говори, говори! Если ты перестанешь говорить, ты мертва!»
– Я пыталась поговорить с ее уборщицей, – добавила она. – Но она мне так и не перезвонила.
– Я знаю, – снисходительно ответил Хейманн. – Она лежит со сломанной шеей у меня в подвале. Я убрал записку, которая лежала у твоего телефона, когда был у тебя. Она слишком глубоко сунула свой нос в дела, которые ее не касаются.
Зубы Лауры застучали друг о друга. Никто не смог выжить после встречи с этим сумасшедшим – как же она могла подумать, что ей это удастся?
– А теперь давай, открывай дверь! – велел Кристофер.
И в этот момент оба они услышали, что кто-то приближается к дому.
Сразу же после первого испуга Надин Жоли всеми силами попыталась вырваться из рук напавшего на нее человека. Сперва она подумала, что это Лаура – пьяная, разъяренная и потерявшая голову, – которая наконец узнала все о Надин и Петере. Но очень скоро ей стало ясно, что она имеет дело с мужчиной: ее противник был слишком крупным и сильным для женщины. А потом она услышала у своего уха его задыхающийся голос: «Молчи, дрянь. Молчи, а то сейчас умрешь!»
Он доволок ее до входной двери дома Симонов. Надин брыкалась, плевалась и кусалась, пытаясь освободить руки. Наверное, это был взломщик. Чертов взломщик! Она просто попалась ему под руку. Наверняка он увидел, как включилась сигнальная лампа. Поймать Надин после этого было несложно. Какой же она была идиоткой! Неимоверно глупой!
Надин со всей силы наступила мужчине на ногу и услышала, как он застонал от боли. Ей удалось освободить одну руку, и она, как змея, принялась выворачиваться из его хватки. В руке были ключи от машины, и она попыталась ударить ими ему в глаза. Правда, немного промахнулась, но металл поранил ему висок, прочертив на нем глубокую кровоточащую царапину. После этого мужчина выпустил и вторую ее руку и схватился за лицо. На одну секунду он выбыл из боя, и Надин пронеслась мимо него в сад.
Опять загорелся свет, осветив этот призрачный спектакль в саду.
Рискнув обернуться, она увидела, что мужчина бежит за ней, но все происходило так быстро, что она не смогла понять, кто это. Напавший на нее человек был очень высокого роста и крепкого телосложения, он наверняка был сильнее и быстрее ее, но ему явно было тяжело бежать. Он приволакивал одну ногу, а на другую, очевидно, вообще мог наступать с огромным трудом. Неужели она своим пинком так сильно повредила ее?
Женщина помчалась дальше. Один раз она поскользнулась на гальке и чуть не упала, но в последнюю минуту все-таки смогла удержаться на ногах. Если б она оказалась на земле, это был бы конец. Как бы ни было больно бежать ее преследователю, он нагонял ее. Расстояние между ними постоянно сокращалось.
Надин добралась до своей машины, рывком открыла водительскую дверцу и упала на сиденье. Дождь стучал о жестяную крышу, но его заглушало тяжелое дыхание женщины. Ее пальцы пытались нащупать ключ зажигания.
И тут она заметила, что у нее больше нет ключа. Наверное, он выпал у нее из рук, когда она пыталась атаковать этого громилу.
И тут он добежал до машины. В паническом страхе Надин вдавила кнопку блокировки водительской дверцы и перегнулась на соседнее сиденье, чтобы запереть и вторую переднюю дверь. Однако ей не удалось дотянуться до нее – для этого нужно было чуть больше времени. А мужчина уже рванул одну из задних дверей, просунул руку в салон и потянул Жоли за волосы обратно на ее сиденье. Все это он проделал с такой жестокостью, что ей показалось, будто ее шея сейчас сломается. Затем снял блокировку с водительской двери, открыл ее и вытянул Надин наружу. Его кулак врезался ей в лицо, и она упала на землю, вскрикнув от дикой боли, и почувствовала кровь на своих рассеченных г