я… но я взяла груз на себя. Я взяла на себя груз — и не бросила.
— Что, ты хочешь сказать, он издевался над тобой? — «Оттуда, куда он тебя водил». — Ты… ты хочешь сказать, что надо мной?
— Сири, издевательства бывают разные. Порой слова ранят больнее пуль. А бросать ребенка…
— Он не бросал меня. Он оставил меня с тобой.
— Он бросал нас, Сири. Порой на целые месяцы, и я… и мы не знали, вернется ли он. Это был его выбор, Сири. Он не нуждался в этой работе, у него было множество других специальностей. Специальностей, которые уже много лет как отошли в прошлое.
Я недоверчиво покачал головой, не в силах сказать это вслух: она ненавидела его за то, что у него не хватило любезности устареть?
— Отец не виноват, что мировая служба безопасности пока еще необходима, — проговорил я.
Она продолжала, будто не слыша:
— Были, конечно, времена, когда это было неизбежно, когда нашим ровесникам приходилось работать, чтобы свести концы с концами. Но даже тогда люди предпочитали проводить время с семьей. Даже когда не могли этого себе позволить. Сознательно остаться на работе, когда в этом нет даже необходимости — это… это… — она разбилась — и собралась вновь уже рядом со мной. — Да, Сири, я считаю это издевательством. И если бы твой отец был мне хоть вполовину так верен, как была я все эти годы…
Я вспомнил Джима, нашу последнюю встречу: как он нюхал вазопрессин под тревожными взглядами роботов-охранников.
— Мне не кажется, что отец предал кого-то из нас.
Хелен вздохнула.
— Я и не думала, что ты поймешь. Я не такая уж дура. Я видела, чем все обернулось. Все эти годы мне фактически приходилось растить тебя в одиночку. Я вынуждена была постоянно изображать буку, постоянно заниматься твоим воспитанием, ведь отец опять укатил на очередное секретное задание. А потом он возвращался на неделю-другую, и ты на него смотрел влюбленными глазами только потому, что папа соизволил явиться. Я на самом деле виню тебя в этом не больше, чем его. Вина теперь уже ничего не решает. Я просто думала… ну, правда, решила, что тебе стоит знать. Как хочешь, так и понимай.
Непрошеное воспоминание: мне девять лет, и Хелен зовет меня прилечь рядом с ней, ее ладонь гладит мой шрам, ее несвежее, сладковатое дыхание касается моей щеки. Ты единственный мужчина в семье, Сири. На твоего папу больше нельзя положиться. Только ты да я…
Я ничего не ответил. В конце концов, спросил только:
— Неужели совсем не помогло?
— Ты о чем?
Я обвел взмахом руки созданную на заказ абстракцию: самоподдерживающийся осознанный сон.
— Здесь ты всемогуща. Пожелай чего угодно, вообрази что угодно — и вот оно. Я думал, ты изменишься сильнее.
Радужные витражи аккомпанементом заиграли под натянутый смешок.
— Для тебя это — недостаточная перемена? Нет.
Потому что Небеса оказались с изъяном. Сколько бы аватар и големов ни строила здесь Хелен, сколько бы скудельных сосудов ни пело ей осанны и ни сострадало несправедливости, которую она претерпела; все в конечном итоге сводилось к тому, что она разговаривала сама с собой. Существовала иная реальность, над которой мать не властвовала, другие люди, которые не подчинялись ее правилам и думали о ней, как им заблагорассудится, если, конечно, вообще думали.
Она всю жизнь могла провести, не встретившись с ними. Но она знала об их существовании, и это сводило ее с ума. Когда я покидал Небеса, мне пришло в голову, что при всем ее всемогуществе мать стала бы совершенно счастливой в собственном раю лишь в одном случае.
Если бы вся остальная вселенная сгинула без следа.
— Этого не должно было случиться, — отчеканила Бейтс. — Защита держалась.
Банда сидела в своей палатке по другую сторону вертушки и с чем-то возилась. Сарасти в тот день держался за кулисами и отслеживал происходящее из своего логова. В общей комнате остались я, Бейтс и Шпиндель.
— Против чистого ЭМ-поля — может быть, — Шпиндель потянулся, подавляя зевок. — В живых тканях, по крайней мере, ультразвук проталкивает магнитные поля через оболочки. Могло такое случиться с вашей электроникой?
Бейтс развела руками.
— Кто ее разберет? С тем же успехом там могли поработать эльфы и черная магия.
— Ну, это был не полный провал. Мы можем сделать несколько интересных предположений, а?
— Например? — Шпиндель поднял палец.
— Слои, которые мы прорезали, не могли появиться в ходе метаболических процессов, которые я могу себе представить. Так что эта штука не живая в биологическом смысле слова. Если в наши дни это что-то значит, — добавил он, окидывая взглядом чрево нашего кита.
— Как насчет жизни внутри объекта?
— Бескислородная атмосфера. Сложную многоклеточную жизнь можно, скорее всего, исключить. Микробы — еще может быть, хотя, если они там есть, я жажду это чудо увидать. Но любой достаточно сложный организм, способный мыслить, не говоря о том, чтобы построить вот это, — он указал на изображение в Консенсусе, — требует высокоэнергетического метаболизма, а значит, кислорода.
— Так ты думаешь, «Роршах» пустой?
— Я этого не говорил, нет. Понимаю, инопланетянам положено быть загадочными и все такое, но я все-таки не понимаю, зачем кому-то строить космических масштабов заказник для анаэробных бактерий.
— Эта штука не может не быть чьей-то средой обитания. Зачем тогда вообще атмосфера, если мы имеем дело просто с терраформирующим автоматом?
Шпиндель ткнул пальцем в сторону палатки.
— Как и сказала Сьюзен — атмосфера еще строится. Нам халява, пока хозяева не явились.
— Халява?
— Типа того. И я прекрасно понимаю, что мы видели лишь долю от малой доли объекта. Но кто-то же видел, как мы приближаемся. И, насколько помню, очень сердился. Если они разумны и враждебны — то почему не стреляют?
— А может, уже выстрелили.
— Если что-то внутри расстреляло твоих роботов, то оно поджарило их не быстрее, чем могла бы обыкновенная естественная среда.
— То, что ты называешь «обыкновенной естественной средой», может оказаться активной защитой. Иначе, почему бы орбитальной станции быть настолько необитаемой?
Шпиндель закатил глаза.
— Ладно, я ошибся. Мы знаем недостаточно для предположений.
Нельзя сказать, что мы не пытались раздобыть больше информации. Когда сенсорная головка «чертика» сгорела напрочь, мы низвели его до землекопа; зонд по волоску расширял шахту, терпеливо выжигая края проделанной первоначально замочной скважины, покуда та не достигла метра в поперечнике. Мы тем временем переделывали пехотинцев Бейтс — навесили столько защиты, что та выдержала бы и в ядерном реакторе, и внутри циклотрона, — и в перигее сбросили их на «Роршах», словно камушки с опушки в зачарованный лес. Каждый из них по очереди прошел «чертиковы» воротца, разматывая за собой нитяное тонкое оптоволокно для передачи данных в ионизированной атмосфере.
Мимолетный взгляд — вот и все, чего им удалось добиться. Несколько растянутых эпизодов.
Мы видели, как шевелятся стены «Роршаха»: перистальтические волны лениво и медлительно колыхали его кишку. Мы видели, как тянутся патокой ввернутые карманы стен в мучительных спазмах, которые с течением времени должны были совершенно перекрыть проход. Сквозь некоторые помещения наша пехота проплывала с легкостью, в других спотыкалась и с трудом находила дорогу в магнитном шуме. Роботы пролезали сквозь странные пасти, ощеренные бритвенно-острыми зубами, тысячами спирально изогнутых треугольных лезвий, выложенных параллельными рядами. Они осторожно обходили фигурные облака мглы, заряженных частиц, нанизанных на мириады сходящихся линий электромагнитного поля, изменчивых и бесконечно повторяющих самих себя в абстрактных фракталах.
Рано или поздно каждый из них сгорал. Или терял связь.
— Улучшить радиационную защиту можно? — полюбопытствовал я.
Шпиндель глянул на меня.
— И так уже замуровали все, кроме самих датчиков, — объяснила Бейтс. — Если закрыть их, мы ослепнем.
— Но видимый свет относительно безопасен. Как насчет чисто оптическо…
— Мы и так пользуемся оптической связью, комиссар, — отрезал Шпиндель. — Мог бы заметить, что срань все равно просачивается.
— Но есть же эти… как их… — я поискал слова, — полосовые фильтры? Какие-то приспособления, которые будут пропускать излучение на видимых частотах, срезая опасные пики за краями диапазона?
Шпиндель фыркнул.
— Ага. Такая штука называется «атмосферой», и если бы мы приволокли ее с собой — раз в пятьдесят толще земной, — она могла бы частично отфильтровать эту кашу. Правда, Земле еще здорово помогает магнитное поле, но я не стал бы полагаться на любую нашу ЭМ-защиту.
— Если мы и дальше будем сталкиваться с этими всплесками, — уточнила Бейтс. — Настоящая проблема в них.
— Они повторяются со случайными интервалами? — поинтересовался я.
Шпиндель пожал плечами, как вздрогнул.
— Не думаю, что в здешних местах есть хоть что-то случайное. Хотя — кто знает? Нужно больше данных.
— Которые мы вряд ли получим, — докончила Джеймс, подползая к нам по потолку, — если зонды и дальше будет коротить.
Условное наклонение оказалось чистой фигурой речи. Мы пробовали играть в рулетку, жертвуя зондами одним за другим в надежде, что хоть одному повезет. Период их распада с удалением от базы экспоненциально приближался к нулю. Пытались экранировать оптоволокно для уменьшения апертурных протечек; замотанный в несколько слоев феррокерамики кабель получался настолько жестким и несгибаемым, что мы фактически размахивали зондом на палочке. Решили вообще обойтись без помочей, отправляли роботов на самостоятельную разведку в радиоактивный буран собирать данные для последующего скачивания; не вернулся ни один. В общем, опробовали все.
— Мы можем отправиться туда сами, — сказала Джеймс.
Почти все.
— Ну да, — выдавил Шпиндель голосом, который мог значить только «ну нет!».
— Это единственный способ выяснить что-нибудь дельное.