— А термитник — искусственный? Бобровая плотина? Звездолет? Конечно. Созданы ли они естественным образом сложившимися организмами согласно их природе? Да. Ну, так скажи мне, как хоть что-нибудь во всей огромной мультивселенной может быть противоестественным?
Я попытался сдержать раздражение.
— Ты понимаешь, что я хочу сказать.
— Бессмысленный допрос: вытряси двадцатый век из ушей.
Я сдался. Пару секунд спустя Каннингем осознал, что я молчу. Его сознание покинуло механические придатки и выглянуло из плотских глаз, словно в поисках загадочным образом смолкшего комара.
— Да что ты до меня докопался? — спросил я. Дурацкий вопрос, очевидный. Недостойно настоящего синтета вести себя настолько… настолько прямолинейно. С мертвого лица сверкнули глаза.
— Обработка информации без осознания. Такая у тебя работа, не так ли?
— Это чудовищное упрощение.
— Ммм… — Каннингем кивнул. — Тогда почему ты явно не в силах осознать, насколько бессмысленно заглядывать нам через плечо и слать депеши домой?
— Кто-то должен поддерживать связь с Землей.
— Семь месяцев в одну сторону. Недурной период общения.
— Тем не менее.
— Мы здесь одни, Китон. Ты один. Игра закончится задолго до того, как наши хозяева узнают, что она началась, — он глотнул дыма. — А может, и нет. Может, ты общаешься с кем-то поближе, а? Так? Тебе шлет инструкции четвертая волна?
— Четвертой волны нет. Во всяком случае, мне о ней ничего не говорили.
— Скорей всего, нет. Они же не станут рисковать своими шкурами, верно? Слишком опасно даже держаться в стороне и наблюдать издалека. Потому нас и построили.
— Мы создали себя сами. Никто не заставлял тебя проходить перепланировку.
— Нет, перепланироваться меня никто не заставлял. Я мог позволить вырезать себе мозги и улететь на Небеса, верно? Вот и весь наш выбор. Мы можем быть совершено бесполезны или посоревноваться с вампирами, конструктами и ИскИнами. Может, ты мне расскажешь, как это сделать, не превратившись в полного… полного уродца.
Столько выражения в голосе. И ничего на лице. Я промолчал.
— Видишь, что я имею в виду? Не понимаешь, — он выдавил сухую усмешку. — Так что я буду отвечать на твои вопросы. Я отложу работу и стану водить тебя на помочах, так сказал Сарасти. Полагаю, выдающийся вампирский интеллект видит осмысленную причину потворствовать твоему нескончаемому тявканью, а оно у нас начальник, так что я подчиняюсь. Правда я не настолько умен, поэтому прости меня, но мне это кажется слегка низкопробным.
— Я просто…
— Ты просто делаешь свою работу. Знаю. Но мне не нравится, когда мной вертят, Китон. А твоя работа именно в этом.
Еще дома, на Земле, Роберт Каннингем едва скрывал свое презрение к бортовому комиссару. Оно было очевидно даже для топологически слепых.
Мне всегда было тяжело обрабатывать биолога. Даже не из-за его невыразительной физиономии. Порою в его графах не отражались и более глубокие движения души. Возможно, он сознательно подавлял их, оскорбленный присутствием в команде стукача.
Прямо скажем, я не в первый раз сталкивался с подобной реакцией. Мое присутствие в какой-то мере оскорбляло всех. О, ко мне хорошо относились — или думали, что относятся. Терпели мою навязчивость, помогали, выдавали куда больше, чем думали сами.
Но за грубоватым дружелюбием Шпинделя, за терпеливыми разъяснениями Джеймс не было настоящего уважения. С чего бы? Они стояли на передовом краю науки, на сверкающей вершине, покоренной гоминидами. Им доверили судьбу мира. А я служил лишь баюном для слабых мыслью. И даже в том терялась нужда по мере того, как Земля уплывала все дальше. Балласт. Ничего не поделаешь. Нечего и терзаться.
И все же… Шпиндель лишь наполовину шутил, когда обозвал меня «комиссаром». Каннингем доверился ярлыку без всяких шуток. И хотя я за долгие годы встречал немало подобных ему — тех, кто пытался скрыться от моего взгляда, — Каннингем первым в этом преуспел.
Я пытался выстроить отношения с ним на протяжении всей подготовки, искал недостающие элементы. Как-то раз наблюдая, как он работает на хирургическом симуляторе, упражняется на самоновейшем интерфейсе, распростёршим его сквозь стены и провода. Биолог оттачивал мастерство на гипотетическом инопланетянине, которого ради тренировки соорудил компьютер. Из патрона над головой лапами чудовищного паука торчали датчики и суставчатые манипуляторы — будто одержимые, они кружились и плели сети вокруг полувероятной голографической твари. Собственное тело Каннингема лишь слегка вздрагивало, и колыхалась в уголке губ сигарета.
Я ждал, пока он сделает перерыв. В конце концов, его плечи слегка расслабились. Протезные конечности обвисли.
— Так… — я постучал по виску. — Зачем ты это сделал?
Он не обернулся. Датчики над секционным столом развернулись, глядя на нас отрубленными рачьими глазами. Там сейчас сосредоточилось внимание Каннингема, а не в пропитавшемся никотином теле передо мной. То были его глаза, или язык, или какие там еще невообразимые ублюдочные чувства он использовал для анализа данных. Датчики целились в меня, в нас — и если у Роберта Каннингема еще осталось что-то, похожее на зрение, он смотрел на себя глазами, вынесенными на два метра из черепа.
— Что именно? — проговорил он в конце концов. — Реконструкцию?
Реконструкция. Словно гардероб обновил, а не вырвал с мясом органы чувств и не вшил новые в рану. Я кивнул.
— Приходится быть актуальным, — объяснил он. — Без апгрейда невозможно пройти переподготовку. Без переподготовки устареешь за месяц, и тогда тебе дорога только на Небеса или в стенографистки.
Я пропустил насмешку мимо ушей.
— И все же — весьма радикальная трансформация.
— Не по нынешним временам.
— Разве ты не изменился?
Тело затянулось сигаретой. Прицельная вентиляция втянула дым прежде, чем тот добрался до меня.
— В этом и смысл.
— Но изменения, естественно, должны были затронуть твою личность. Само собой…
— А-а, — он кивнул; на дистальном конце двигательных нервов закачались в такт Манипуляторы. — Посмотри на мир чужими глазами и сам переменишься?
— Что-то вроде того.
Вот теперь он посмотрел на меня живыми глазами. По другую сторону мембраны змеи и крабы вновь взялись за виртуальный труп, словно решив, что на пустую бессмыслицу потрачено достаточно времени. Мне стало интересно, в каком же теле пребывает сейчас биолог.
— Странные ты вопросы задаешь, — заметило мясо. — Разве язык моего тела тебе не все рассказывает? Жаргонавтам полагается читать мысли.
Конечно, он был прав. Меня не слова Каннингема интересовали; они служили несущей волной. Он не мог услышать нашей настоящей беседы. Все его грани и острия говорили со мной в полный голос, и, хотя слова их странным образом заглушали помехи и вой обратной связи, я был уверен, что рано или поздно разберу их. Лишь бы заставить его болтать и дальше.
Но Юкке Сарасти понадобилось именно в эту минуту пройти мимо и хирургически точным движением угробить мой замечательный план.
— Сири в своем деле лучший, — заметил он. — Но не в тех случаях, когда забирается слишком глубоко.
Как может человек ожидать, что его мольбам о снисхождении ответит Тот, кто превыше, когда сам он отказывает в милосердии тем, кто ниже его?
— Беда в том, — произнесла Челси, — что личные отношения требуют усилий. Нужно хотеть, чтобы стараться, понимаешь? Я чуть наизнанку не вывернулась ради наших отношений, вкалывала как проклятая, но тебе словно все безразлично…
Ей казалось, она открывала мне Америку. Казалось, я не знал, к чему идет дело, потому что молчал. А я, пожалуй, раньше нее все понял. Просто ничего не говорил, боялся дать ей повод.
Мне было тошно.
— Ты мне небезразлична, — выдавил я.
— Насколько тебе вообще что-то небезразлично, — признала она. — Но ты… я хочу сказать, временами все в порядке, Лебедь, временами с тобой так здорово, но стоит нашим отношениям хоть самую малость углубиться, как отступаешь и оставляешь тело на милость своего… боевого робота. И я просто не могу больше это терпеть.
Я не сводил взгляда с бабочки на ее запястье. Радужные крылышки лениво подрагивали, складывались. Мне стало любопытно, сколько же у нее таких татуировок; я видел пять, на разных частях тела, хотя одновременно больше одной не появлялось. Подумывал спросить, но сейчас момент был неподходящий.
— Временами ты бываешь такой… такой жестокий, — говорила она. — Я понимаю, это не со зла, но… не знаю. Может, я для тебя просто предохранительный клапан, пар спускать. Может, тебе приходится так глубоко уходить в работу, что все просто, ну, накапливается, и нужна груша для битья. Может, поэтому ты все это говоришь.
Вот теперь она ждала от меня ответа.
— Я был с тобой честен, — ответил я.
— Да. Патологически. Была хоть одна дурная мысль, которой ты не высказал вслух? — голос ее дрожал, но глаза — хоть теперь — остались сухими. — Пожалуй, я виновата не меньше твоего. Даже больше. Я со дня нашей встречи понимала, что ты… отстраненный. Наверное, в глубине души сразу знала, что этим кончится.
— Тогда какой смысл стараться? Если знала, что мы просто вот так вот разойдемся?
— Ох, Лебедь. Разве это не ты твердишь, что все рано или поздно рушится? Или не ты говорил, что все проходит?
Мои отец и мать удержались. По крайней мере, дольше, чем мы.
Я нахмурился, поражаясь, как эта мысль вообще позволила себе забрести ко мне в голову. Челси посчитала моё молчание за обиду.
— Наверное… я думала, что смогу помочь, понимаешь? Исправить то, что тебя сделало таким… таким вечно озлобленным.
Бабочка начала гаснуть. Никогда прежде такого не случалось.
— Ты понимаешь, что я хочу сказать? — спросила она.