нный титул, чтобы защищать тебя, братец, – признался он и улыбнулся Дайо, глядя на свежий порез на ладони. – Но я приму любое имя, которое ты мне дашь, лишь бы оставаться возле тебя.
Затем Дайо представил нас толпе придворных и кандидатов, и они уважительно преклонили колени.
Я моргнула.
– Они не должны кланяться. Только не мне.
– Разумеется, должны, – ответил Дайо, переплетая наши пальцы. – Ваше Святейшество.
Часть 2
Глава 10
Мир снаружи скандировал мое имя, но все, чего мне хотелось – это вздремнуть.
– Благодарим за посещение Эбуджо, Ваше Святейшество. Ох, неужели я вас вижу?
– Прости, – пробормотала я. Как долго этот ребенок стоит на коленях? Я прищурилась, разглядывая со своего позолоченного трона мальчика с недостающим передним зубом. – Что ты сказал?
Возле меня улыбались названые братья и сестры, к которым тоже подходили просители. Я понятия не имела, как остальным советникам Дайо удавалось сохранять хорошее настроение, принимать подарки и поздравления, целовать маленьких детей, которых совали им в лицо, и так далее. Мы почти ничего не ели в течение многих часов.
Мы безостановочно путешествовали по империи уже целый год. Когда Дайо помазал последнего члена Совета, добросердечного Затулу из Джибанти, мы отправились в благотворительный тур: пересекали пески, снега и саванны, и в каждом городе нас приветствовали люди, которыми мы однажды будем править.
Все завершилось здесь, в священном городе Эбуджо, где советники, из поколения в поколение, получали официальные титулы.
По улицам нас развозили на передвижных платформах, запряженных ручными львами с заплетенными гривами. Радостные крики толпы и бой барабанов заглушали даже мои собственные мысли.
– Не переставайте махать им, – велела Мбали перед церемонией. – Улыбайтесь. О вас будут рассказывать внукам и правнукам. Вы больше не люди: каждый из вас – нация и живая история.
Дорога к храму была усеяна горожанами, облаченными в лучшие праздничные одежды. В воздухе чувствовался аромат духов, дети бросали на дорогу лепестки цветов – золотистые, красные и белые. Гриоты били в барабаны и трясли маракасами.
Под этот ритм жители Эбуджо пели новую версию известной народной песни Аритсара:
Барабан его – Тарисай: нсе-нсе!
Плуг его – Санджит и Уманса: гпо-по!
Тео с Камероном любуются танцем,
Золото с черным: Экундайо прекрасен!
Майазатель копье его точит: нсе-нсе!
Благословенная Кира ткет платье,
Тереза с Эмеронией любуются танцем,
Золото с черным: Экундайо прекрасен!
Косы ему заплетает Затулу,
Приносит Ай Лин вино ему: гпо-по!
Одиннадцать лун любуются солнцем,
Золото с черным: Экундайо прекрасен!
Но я не могла думать ни о чем другом, кроме ужасной головной боли.
– Вы в порядке, Ваше Святейшество? – спросил меня мальчик, до которого дошла очередь в храме, и неловко переступил с ноги на ногу.
У меня все поплыло перед глазами, но я натянула на лицо улыбку и кивнула:
– Что это у тебя?
Мальчик застенчиво вложил в мою руку тряпичную куклу.
– Это вы. Я сшил ее из своей лучшей туники. Она мне мала, мама хотела продать одежду на тряпки, но я не разрешил.
Туловище куклы было сделано из темно-коричневого льна и очень походило сложением на меня. Над улыбкой-швом беззаботно сияли пуговичные глаза, а на голове имелись косички из черной шерсти.
Сердце болезненно кольнуло. От куклы в мою ладонь передалось воспоминание о дрожащих пальцах мальчика, с волнением орудующих иголкой: он случайно укололся, когда мастерил тряпичную игрушку. Я заставила маленькую Тарисай поклониться, и мальчик рассмеялся.
– Спасибо, – сказала я. – Откуда ты узнал, как я выгляжу?
– У нас на семейном постоялом дворе есть групповой портрет, Ваше Святейшество. Торговец привез его из столицы. На холсте изображены вы, принц Экундайо, Королевский Медведь и остальные советники принца. Иногда мы оставляем под картиной кукурузу. Или корни маниока, или пальмовое вино.
Я подняла бровь:
– Зачем?
– В качестве подношений, – выпалил он и заморгал, будто я задала вопрос, ответ на который очевиден. – Чтобы люди собрали хороший урожай.
Я открыла рот – и тотчас закрыла его. Перед храмом выстроилась очередь из представителей знати и простолюдинов со всего континента. Чужие глаза жадно следили за переливами моего украшенного драгоценными камнями одеяния, за блеском радужных бусин на запястьях и шее, за бликами золотых браслетов на плечах. Мне стало неуютно. Они ведь знают, что я обычная смертная… верно?
– Вы – моя любимая советница, – продолжал мальчик радостно. – Сестра считает, что Ее Святейшество Ай Лин красивее, но вы же умеете читать мысли. Или воспоминания? Мы с сестрицей пока не решили. Тетушка говорит, как-то подозрительно, что никто не знает, кто ваши мать и отец, но мой папа считает, это неважно – вы спасли принцу Экундайо жизнь, и я думаю…
Его голос стал звучать глухо. В голове снова вспыхнула боль. Эти слова: мать и отец.
Мигрени не оставляли меня с момента помазания. Из прежней жизни я помнила только две вещи: манговый сад и имя Леди. Как и велела Мбали, за все годы в качестве кандидата я никогда не говорила о матери открыто, а теперь не могла это сделать, даже если бы и захотела. Но когда я засыпала, на краю сознания часто эхом звучала песня: «Я – моя. Она – это я, и она – лишь моя».
– Ваши родители бедные? – заговорщицки прошептал мальчик. – Вы навестите их, когда вернетесь в Суону?
Виски пульсировали. Воздух перестал проходить в легкие.
– Я… не знаю. Я…
– Достаточно вопросов для Ее Святейшества, – заметил Дайо и поднялся с трона.
Ребенок замер, побледнев.
– Ваше… Ваше Императорское Высочество.
Дайо улыбнулся и присел: теперь его шрам оказался на уровне глаз парнишки. Отметина, похожая на сложный узор, сползала от щеки к челюсти и заканчивалась, разветвляясь, на ключице. После пожара Кира смогла добиться исцеляющей песней только этого.
Когда я смотрела на шрам, головные боли всегда усиливались.
Обсидиановая маска свисала у Дайо с шеи: теперь ее незачем было прятать. Все двенадцать полос неуязвимости ярко сияли, радужно отсвечивая на лице мальчика, который пришел в храм.
– А мама, должно быть, гордится тобой, – сказал Дайо мягко. – Могу поспорить, ты лучший кукольный мастер во всем Эбуджо.
Мальчик деревянно кивнул, и Дайо растрепал ему волосы. Затем ребенок поклонился и отошел обратно к толпе, потрясенный до глубины души.
Дайо положил руку мне на плечо.
– Память не вернулась? – спросил он.
Я покачала головой:
– Как ужасно! Я должна быть имперским делегатом Суоны. Но как я могу представлять регион, который даже не пом…
– Забудь о Суоне, – перебил он меня, и я удивилась: Дайо всегда выслушивал собеседника до конца. – То есть… – Он поколебался. – Ты теперь одна из нас. Вот что самое главное, правда? И ты еще не скоро станешь делегатом Суоны. Пока отец не умр… я имею в виду, пока отец не отправится в деревню, мы будем просто планировать военные кампании и устраивать праздники в Крепости Йоруа. Это может длиться годами. Даже десятилетиями.
В Аритсаре считалось плохой приметой говорить о смерти правителя Аритсара. Поэтому мы изъяснялись витиевато, мол, император «ушел в деревню и не вернется в ближайшее время».
Большинство властителей «не уходили в деревню» раньше восьмидесяти лет, а значит, Дайо может быть уже за сорок, когда он вместе с Помазанниками займет трон. До тех пор мы будем жить в Крепости Йоруа – сонном замке на побережье Олуона, где наследные принцы коротали время после помазания Совета. Когда благотворительный тур завершится, мы поедем прямо туда, а в Детский Дворец будем возвращаться во время редких визитов в столицу.
– Было бы неплохо жить в собственном доме, – согласилась я. – Я не стану скучать по испытаниям и проверкам. Или по тому, как нас будили барабаны.
Дайо с любопытством на меня посмотрел.
– Ты вспотела. Нервничаешь из-за Разлома? Оттуда много лет никто не вылезал, ты ведь знаешь?
Я поморщилась:
– И не нужно, эта дыра жутко воняет. Как вообще жрецы такое выносят?
Сердцем храма Эбуджо был просторный зал с высокими стенами и без крыши. Несколько веков назад купол уничтожили монстры. Вокруг нас возвышались колонны из полупрозрачного известняка с фиолетовыми прожилками: казалось, что они поддерживают небо. На одной стороне располагались мраморный алтарь, расставленные полукругом позолоченные троны и площадка для зрителей. На другой, огороженный низким забором с шипами и охраняемый воинами-шаманами, находился Разлом Оруку: вход в Подземный мир.
Трещина уходила глубоко в землю – она смахивала на разинутую в усмешке адскую пасть, источающую синие миазмы. Изначально храм построили как крепость вокруг Разлома, чтобы защитить местных жителей от нападений нежити. Но после Перемирия, заключенного Энобой, Искупители вынуждены были регулярно входить в Разлом, поэтому неприступную крепость превратили в храм. Каждые сто лет здесь проводился Ритуал Мира, в котором участвовали наследный принц и послы со всего континента. Это был предварительный обряд, менее пышная версия Продления Перемирия, которое годом позже происходило в Олуоне, – в нем участвовали и император, и правители королевств.
В нынешнее столетие предварительный обряд совпал с церемонией, на которой нам должны были сообщить титулы, унаследованные от Одиннадцати императоров.
Я глянула на Киру, сидевшую чуть поодаль от меня. Нам велели одеться в то, что символизирует наши родные королевства, и она выглядела потрясающе в струящейся тунике и штанах, которые обычно носили старейшины Благословенной Долины. Хотя наши титулы еще не объявили, все знали, что Кира заменит Мбали в качестве Верховной Жрицы Аритсара. Очередь к ней выстроилась самая длинная, не считая просителей, желающих посоветоваться с Дайо: к Кире шли и представители знати, и простые люди, отчаянно надеявшиеся ощутить ее целительный Дар. Сейчас у нее в ногах рыдал старый лысый мужчина, бормоча благодарности, пока она пела.