– Что ж, – промолвила она спокойно, скрестив на груди руки. – Разве я не говорила, что после ванны станет лучше?
Глава 22
Мы с Санджитом следовали за тутсу, наверное, несколько часов, хотя для нас, казалось, прошли минуты. Голова у меня на плечах словно ничего не весила. Я вдруг поняла, что страдала от мигрени уже много дней, и только теперь боль исчезла.
Пока тутсу роились вокруг нас, как изменчивое низкое облако над саванной, я поймала себя на том, что беззаботно болтаю с Санджитом – побочный эффект моей новообретенной свободы. Я рассказывала ему истории, которые сочиняла в детстве, когда жила в Суоне, наблюдая за миром через окно кабинета.
– Эта саванна с таким же успехом могла находиться в Бираслове, – заметила я, схватив изумрудную стрекозу, пролетавшую в дюйме от моего лица.
Я накрыла трепыхающееся насекомое ладонью, купаясь в мимолетных воспоминаниях о сверкающих прудах и море травы.
– Я никогда не покидала усадьбу Бекина, поэтому заставляла наставников описывать вещи, которые никогда не видела: деревни, рынки, свадьбы. Я создавала в воображении картину и представляла там себя. Любимой историей была «школа». Я придумывала по шесть братьев и сестер и злобную школьную учительницу, которая била нас паддлом. Меня никогда не шлепали. Мне казалось, это звучит волнующе.
Санджит рассмеялся, и я отпустила стрекозу на свободу.
– Наставники отказывались меня трогать. Они слишком боялись, что я украду их воспоминания. Наверное, я бы выросла ужасно избалованной, если бы Леди не отослала меня во дворец. – Я с сомнением взглянула на Санджита и добавила: – А ты когда-нибудь был непослушным в детстве? Не могу себе представить.
Санджит обладал невероятным самоконтролем. Даже сейчас он специально укорачивал шаг, чтобы не обгонять меня: каждое его движение являлось следствием сознательного решения.
Санджит задумался.
– В восемь лет я уже был выше матери, – сказал он после паузы. – В одиннадцать перерос и отца. Родители забыли, что я еще ребенок, так что я перестал им быть. За ошибки приходилось дорого расплачиваться. Я все время ломал вещи, забывая о том, какой силой я обладаю. А когда я разобрался с Даром… что ж… – Он поморщился. Пожал плечами. – Эмоции тоже стали непозволительной роскошью. Я видел слабости людей – месть для меня была… легкой. Не требовала усилий. Я осознал, что безопаснее будет не чувствовать ничего. И решил: если я не буду счастлив, то никто не сможет меня расстроить. Если я не грустил и не злился, то никому не мог причинить вреда. За исключением подпольных боев, разумеется. Когда отец заставлял меня драться.
Он говорил обыденным тоном, словно рассказывал о чужой жизни, а не о своей собственной. Печаль заклубилась в моей душе. Я посмотрела на него по-новому, вспоминая те моменты, когда его лицо особенно сильно каменело, превращаясь в непроницаемую маску. Мне всегда казалось, что он просто отключается от окружающего мира… но не отключает самого себя.
Я взяла Санджита за руку.
– Нас обоих растили в клетке.
Его пальцы медленно переплелись с моими.
– Наверное, только поэтому мы и выжили в Детском Дворце.
Солнце низко висело над горизонтом, окрашивая саванну в золотые и красные цвета. Тутсу замедлились, кружа над рощицей неподалеку.
– Вот оно, – пробормотала я. Затем рассмеялась и бросилась бежать. – Мы сделали это! Вот оно – озеро Мелу!
Когда мы добрались до заветного места, поляна оказалась точно такой же, какой я ее запомнила. Шелест кустов, фиолетовые и белые речные лилии, качающиеся на высоких гладких стеблях. Зеркально-гладкая поверхность воды, в которой отражались тутсу, словно звезды на фоне краснеющего закатного неба. Вдалеке пламенели крыши усадьбы Бекина. Я поежилась. Знает ли Леди, что я здесь?
Я вспомнила мужчину с кобальтово-синими крыльями, склонявшегося надо мной, и его раскосые глаза, тепло смотрящие на меня. Вспомнила, как он коснулся моего лба: «Я торговался с Леди за право назвать тебя Тарисай».
Я вдруг поняла, что скучала по Мелу. Я никогда не тосковала по отцу, по крайней мере не так, как тосковала по Леди.
Но той ночью в саванне рядом с эру я чувствовала, что… меня видят.
Скучал ли он по мне?
Я нетерпеливо оглядела поляну, но вместо огненного силуэта обнаружила только темное худое тело, лежащее на боку возле озера. Создание не пошевелилось, когда мы приблизились. Синие крылья без движения покоились в пыли, похожие на тлеющие угли.
– Мелу, – выдохнула я, поспешив к нему. Я не смела коснуться его мерцающих конечностей. – Нет. Только не будь мертв. Пожалуйста, не будь мертв…
Молчание. Затем раздался сухой смешок.
– Увы, – сказал Мелу, – смерть – единственное желание, которое я не могу исполнить. Неважно, насколько сильно я этого жажду.
Я моргнула, застигнутая врасплох. Эру с усилием приподнялся, а потом встал, подергивая крыльями, чтобы стряхнуть грязь. Изумрудный наруч Леди блестел на его предплечье. Вся саванна, казалось, вздрогнула, когда Мелу посмотрел на меня и вздохнул.
– Ох, дочь моя. Зачем ты вернулась?
Не такое приветствие я себе представляла.
После паузы я пробормотала:
– Ты знаешь зачем, Мелу. Чтобы разрушить связь с Леди. И освободить от проклятия нас обоих.
– И как ты планируешь сделать это здесь? Мальчик Кунлео находится далеко отсюда.
Я сердито на него взглянула:
– Ты же понимаешь, что я не собираюсь причинять ему вред.
Мелу отвернулся.
– Пока ты бегаешь от него, ты навсегда останешься игрушкой Леди. А я навсегда останусь ее птицей в клетке.
Мои руки невольно сжались в кулаки.
Санджит, смотревший на эру с ужасом и изумлением, осторожно коснулся моего плеча:
– Тар.
Я слышала, что алагбато очень трудно в чем-то убедить. Они весьма неохотно делились секретами со смертными даже в самых отчаянных обстоятельствах. Но я заглянула в сверкавшие золотом глаза Мелу и заметила искру, схожую с моей собственной. Я унаследовала от Мелу его гордость – такую же старую, как небо Суоны, и такую же глубокую, как корни травы в саванне.
– Значит, ты хочешь сказать, – начала я холодно, – что могучий и всезнающий хранитель Суоны понятия не имеет, как себя освободить?
Санджит сжал мое плечо крепче, но я стряхнула его руку и обошла Мелу, не позволяя эру поворачиваться ко мне спиной. Янтарь согревал мне грудь.
– Ты хочешь сказать, что, только причинив вред невинному, – убив Дайо, – алагбато способен освободиться от человека и перестать потакать его капризам?
Мелу застыл.
– Ты слишком силен, чтобы смертные решали твою судьбу, – продолжала я. – И я уж точно не позволю тебе решать мою.
Санджит выругался и поспешно достал оружие, когда Мелу начал светиться синим, словно разгорающийся уголь. Эру навис надо мной, наклонившись так, чтобы его сияющее лицо оказалось вровень с моим.
И вдруг улыбнулся, издав низкий гортанный смешок.
– Убери меч, дирмиец, – молвил эру. – Дочери незачем меня бояться, – Мелу коснулся моего лба длинным тонким пальцем. – Тебе подходит твое имя, Узри-Грядущее.
– Тогда расскажи мне, – потребовала я. – Как избавиться от власти Леди?
Мелу задумался.
– Лишь одна вещь в мире сильнее желания. И это – цель.
– Тебе придется быть немного конкретнее.
Крылья Мелу беспокойно задвигались, будто он пытался найти подходящие слова.
– У каждого создания есть цель… и место в глобальной истории, которое подобно песне, древней и чистой, как сама жизнь, и сильнее желания любого смертного. Чтобы отказаться от пути, который выбрала для тебя твоя мать, ты должна найти свое место в истории. Иначе Леди определит его за тебя. Вот и все, что мне известно. – Мелу помедлил: похоже, ему стало стыдно. – Убить мальчишку Кунлео – легко, поэтому я и настаивал именно на таком варианте. Но теперь вижу: твоя судьба никогда не будет простой, и если ты хочешь найти свою цель, то должна понимать, кто ты на самом деле. И кто такая Леди.
Мое сердце забилось чаще.
– Расскажи мне все.
Мелу взмыл в воздух и оказался над поверхностью янтарного озера.
– Я покажу.
Поверхность воды пошла рябью. В глубине озера возникло лицо юноши.
Это был Дайо. Нет – просто похожий на него мальчик, игравший с деревянным копьем в Детском Дворце.
Вода снова подернулась рябью, показывая женщину из Совета, держащую на руках новорожденную девочку.
Образы сменяли друг друга, иллюстрируя повествование Мелу:
– У императора в течение жизни рождается много детей. Но обычно люди слышат лишь об одном: о Лучезарном. Считается, что остальные наследники значения не имеют. В результате дочери Кунлео – и сыновья, лишенные Луча, – рождаются без славы и фанфар, их отсылают прочь еще в младенчестве и растят вдали от королевского двора в семьях аристократов. По традиции девочкам Кунлео не дают имен. Но когда у отца Олугбаде родилась дочь, юному наследному принцу она понравилась. Малышка была так прелестна, так умна, так не по годам развита, что брат дал ей имя: Леди.
По коже у меня прошелся мороз. Я оцепенела. Медленно покачала головой и не переставала качать ей, пока история не закончилась.
– Леди обожала своего старшего брата. Ночью она тайком уходила из яслей, чтобы пробраться в кровать к Олугбаде, шепелявя его имя. Принц был польщен. Нарушив вековые традиции, он привел Леди в Детский Дворец, чтобы держать подле себя как питомца. Много лун Олугбаде осыпал Леди подарками. Он обучал ее, не отпуская далеко, и пока девочка была совсем маленькой и невежественной, Олугбаде обожал ее.
Но однажды Леди начала прерывать лекции Олугбаде. Она говорила с братом об истории и философии, обескураживала его загадками и выигрывала у него в шахматы. Олугбаде в юности страдал от заикания и говорил обычно не слишком складно. Но стоило Леди открыть рот, все тотчас к ней прислушивались.
Так что принц начал избегать Леди. Не понимая, отчего он стал так холоден, девочка погрузилась в учебу с головой. Она верила, что, если будет брату полезна, он полюбит ее снова. Ночами она бродила по коридорам Детского Дворца, как маленькое очаровательное привидение. Заводила себе друзей среди кандидатов, которые хотели занять место в Совете Олугбаде, и подсказывала им, как пройти то или иное испытание. Олугбаде пробовал Луч на многих детях. Но ни на ком из них Луч не работал.