– Тебя хорошо обучили, – ответил он.
Я подняла взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как напряглась его челюсть, а на лбу вздулась вена. Но гневное выражение тут же исчезло, сменившись радостной отеческой улыбкой, которую знали и любили во всей империи.
– Выпрямись, дитя, – сказал он. Маска льва сияла у него на груди – полосатая грива поблескивала в свете огня. – И расскажи мне, почему ты покинула Крепость Йоруа на следующий день после праздника Ну’ина.
– Я хотела кое-что исследовать, Ваше Императорское Величество, – сказала я. – Я чувствовала, что задыхаюсь в Йоруа, и решила воочию увидеть, как наши законы влияют на людей.
– Вполне естественное желание, – сказал Олугбаде, – и делающее тебе честь. Но ты должна понимать, как это выглядело со стороны. Мои солдаты арестовали Леди во время праздника Ну’ина, и следующим же утром ты ушла. Я не злюсь на тебя. Я знаю, как тяжело, наверное, тебе было оставаться в замке, зная, что твоя мать в опасности.
Его голос был таким добрым и полным сочувствия, что я чуть не кивнула. Но испуганный взгляд Мбали слишком живо стоял перед глазами.
– В тот момент я даже не догадывалась о том, что Леди арестовали, Ваше Императорское Величество, – сказала я, ловко избежав ловушки в его словах. – Кира сообщила мне об этом уже в Суоне.
Он наклонил голову.
– У твоей матери много друзей в этом королевстве.
– Да, полагаю, что так, Ваше Императорское Величество. Она растила меня там много лет. Она тоже родилась в Суоне?
– Нет, она… – Олугбаде замолк, и его маска спокойствия дала трещину: он будто пытался понять, как много мне известно.
Я моргнула, изо всех сил изображая наивность.
Наконец он спросил:
– Почему, по-твоему, твоя мать в тюрьме, Тарисай?
Я притворилась, что глубоко задумалась.
– Я слышала, ее поймали возле Крепости Йоруа за попытку проникновения. Возможно, она хотела навестить меня. Ей не стоило этого делать, – произнесла я. – Всем известно, что советникам принца не позволено видеть своих родителей. Все равны перед законом.
– Верно. – Олугбаде кивнул. – Именно поэтому в качестве своего Первого Указа через месяц ты вынесешь Леди смертный приговор.
Кровь схлынула у меня с лица.
– Я… – Во рту пересохло. – Его Святейшество Таддас хочет, чтобы я объявила другой указ, Ваше Императорское Величество. Он думал… о празднике. Для сирот…
– Таддас осведомлен об изменениях в плане, – перебил меня император. – Если граждане Аритсара должны принять тебя в качестве Верховной Судьи, тебе придется продемонстрировать им, что ты верна короне – и полностью на стороне империи. Но, возможно, твоя любовь к Леди чересчур сильна? Я пойму, если так, Тарисай. Любой родитель поймет. Скажи мне, если это задание тебе не по силам.
– Я… – Предупреждение Мбали комом стояло в горле. Я должна быть деревом, которое любит свой горшок. А потому я отчаянно старалась сохранить свой тон покорным. – Я не знала, что незаконное проникновение карается смертью, Ваше Императорское Величество.
– Ты не знаешь, какие обвинения ей предъявлены. – Олугбаде изобразил на лице участливую улыбку. – Много лет назад Леди совершила государственную измену. Она подняла восстание, пытаясь обратить моих же кандидатов против меня. Я милосердно позволил ей уйти, но теперь, поскольку она продолжает нарушать закон, вынужден принять меры.
«Ложь, – стучало мое сердце. – Ложь, ложь, ложь».
– Никто при дворе не видел Леди с тех пор, как она была ребенком, – продолжил Олугбаде. – Лишь немногие способны увидеть сходство между женщиной, которую я приказал арестовать, и предательницей из случая тридцатилетней давности. Ради твоего же блага я бы предпочел, чтобы так оно и оставалось. Придворные сплетники болтают лишь о том, что я арестовал твою мать, некую суонскую женщину, за преступления против империи.
Он не пытался защитить меня. Он боялся, что кто-нибудь при дворе узнает Леди и слухи о втором Лучезарном снова разойдутся по дворцу.
– Если моя мать – предательница, – спросила я, очень стараясь не сорваться, – то почему вы позволили Дайо помазать меня?
– Настало время переписать прошлое.
Мы уставились друг на друга. Внезапно я поняла настоящую причину того, почему я выжила во дворце Олугбаде. Он не убил меня, потому что сделать это означало бы признать вероятность наличия у меня Луча.
Убить меня – значило признать, что Леди была права.
Олугбаде смотрел, как я расту подле его сына, видел мою услужливость и безропотность в позолоченной клетке – и наслаждался спокойствием, которое моя смерть ему бы не подарила. Мой Первый Указ будет знаменовать собой его окончательную победу. Последнее доказательство того, что в Аритсаре может быть только один Луч.
Мбали знала. Ее намек в коридоре был предельно ясен: выживи любой ценой.
– Все равны перед законом, Ваше Императорское Величество, – повторила я и безмятежно присела в реверансе. – Я с нетерпением жду своего Первого Указа.
Когда я наконец вышла из покоев Олугбаде, в коридоре меня тут же окружили служанки.
– Очень страшно было, Ваше Святейшество? – заволновалась Бимбола. – Великий Ам! У вас руки дрожат. А пальцы холодны как лед…
– Отведите меня к ней. Сейчас же, – велела я хрипло. – Я хочу увидеть Леди.
Часть 4
Глава 26
Она теперь тоже жила в башне. Но в отличие от меня Леди свою не выбирала. Открытая тюрьма Ан-Илайобы располагалась на крыше над северным двором, и большинство детей знали о ней из детской песенки:
Воры гниют в Аду внизу, в Аду внизу, в Аду внизу,
Но место предателям – на Небесах, на Небесах, Небесах.
Обычных заключенных держали в темнице. Но Небеса – как придворные прозвали башню высотой в десять этажей, уходящую в облака, – служили только для личных врагов императора. Замысел был весьма эффективен: на самом верху имелась открытая площадка, и никакие стражники не смогли бы надзирать за заключенным лучше, чем толпа любопытных придворных. Днем и ночью посетители прищуривались, чтобы наблюдать за обожженным солнцем человеком, глазея, как тот спит и ест. Когда узника тошнило или когда ему требовалось опустошить мочевой пузырь, хихикающие зрители просто уклонялись с пути нечистот.
В детстве я не позволяла себе верить, что заключенные на Небесах – настоящие. Они казались бесплотными тенями на фоне неба, а их исполненные страдания вопли раздавались так далеко, что я притворялась, будто просто слышу крики птиц или завывание ветра.
Лестница в башне выходила на площадку, где находилась одна-единственная дверь. Я почувствовала запах крыши задолго до того, как мои служанки дошли до двери: пахло нечистотами.
Дверь представляла собой железную решетку с открытым проемом внизу. По обе стороны стояло по ведру: одно – с водой, над другим летали мухи. Площадку патрулировали два бесстрастных стражника, которые вышагивали в тусклом свете масляной лампы.
На крыше, сжавшись в клубок в тщетной попытке укрыться от сильного ветра, лежал человек.
Матушка.
Мои губы, казалось, онемели, но, видимо, я все-таки произнесла это слово вслух, потому что женщина зашевелилась. За решетку схватились потрескавшиеся от солнца руки.
Я услышала знакомый протяжный голос:
– Моя милая девочка.
Три слова – и шестнадцать лет пренебрежения словно исчезли. Я уже не была Помазанницей или Верховной Судьей Тарисай. А она больше не была Леди, кукловодом, который заставил меня попытаться убить человека.
Я была девочкой в холодном кабинете, а она – моим теплом: единственной, кто касался меня, кто любил меня и не боялся.
Я позволила стражникам обыскать меня на предмет отмычек и оружия. Затем подкупила их, чтоб они встали подальше, где нас не будет слышно. Когда я опустилась на колени у двери, Леди потянулась ко мне через решетку и дотронулась до моих распущенных волос.
– Похоже, прическа недавняя, – заметила она. – Мои шпионы об этом не сообщали.
Глубокий голос Леди все еще звучал музыкально, хотя фраза закончилась тихим кашлем.
– Я скучала по тебе, – сказала я.
Она рассмеялась и щелкнула языком:
– Ах, да брось, Сделана-из-Меня. Мы обе знаем, что это неправда.
Ее слова больно меня ужалили.
– Ты притворялась, что уходишь, – сказала я, отстраняясь. – Когда я была маленькой. Ты обманывала меня, а сама пряталась в усадьбе Бекина, хотя я звала тебя каждую ночь. Почему?
Она вздохнула:
– Дети всегда так неблагодарны.
– Что? Матушка, я…
– У тебя было чудесное детство.
Она говорила столь уверенно и спокойно, что я начала сомневаться в собственных воспоминаниях. Возможно, не так уж я была несчастна, запертая в этом кабинете без солнечного света? Возможно, я не бросалась в очаг и не рыдала до изнеможения, когда Леди «уезжала».
– Ты была вполне счастлива, – продолжила она. – Я обеспечила тебя всем, в чем ты нуждалась, а ты отплатила мне лишь ненавистью. Ты решила забыть собственную мать.
– Я не ненавижу тебя.
Совсем по-другому я представляла себе наше воссоединение. Я думала, она улыбнется, когда я появлюсь на площадке, и мы будем плакать, обнявшись. Я думала, она расскажет мне о годах, проведенных в изгнании, когда ее называли маленькой королевой разбойников. Я собиралась поведать ей о своей жизни, поделиться приключениями, о которых никогда не смогут сообщить ее шпионы.
Вместо этого Леди встала, скрестив руки, и смотрела куда-то вдаль. Она выглядела уязвленной – словно монарх, которого предал вассал.
– Я испугалась, – запротестовала я. – Ты велела мне убить невинного человека.
– Все, что я говорила, – ответила она, – все, что я делала, было ради тебя. Ради нашего совместного будущего.
– Ты никогда мне ничего не рассказывала. Я не знала… – Я замолчала, оглянувшись на стражников, и понизила голос. – Я не подозревала, что ты хочешь стать императрицей. Но Мелу все рассказал. О масках Айеторо. И… о тебе.