«Я буду зваться Айеторо, – сказала дочь Фолу. – Потому что принесу в империю мир любой ценой».
– Хотела бы я, чтобы о ней сохранилось больше информации, – сказала я Кире.
Оставалось две недели до моего Первого Указа. Мы сидели в Имперском Саду-Театре, где ежедневно медитировали.
– Когда Айеторо умерла, ее дневники, письма, книги, которые члены Совета о ней писали, – все сгорело в пожаре. Работники архива утверждают, что это была случайность. Могу поспорить, что это не так.
– Прекрати, – упрекнула меня Кира. Она сидела напротив меня на молитвенном коврике, спокойно закрыв глаза. – Никаких теорий заговора во время медитации, помнишь? Тебе нельзя отвлекаться.
Я вздохнула, заерзав на своем коврике. В нескольких ярдах от меня служанки Киры сплетничали с моими и наблюдали за сценой, которая находилась внизу. Имперский Сад-Театр расположился на склоне Дворцового холма. Сад, спроектированный лучшими архитекторами из Кетцалы, состоял из многоуровневых зеленых террас, спускающихся к широкому каменному помосту. Зрители устраивали на террасах пикники, и когда артист вставал на треугольники, вырезанные на сцене, его голос разносился по всему саду.
– Мантра, – напомнила Кира.
– У меня есть цель, – начала я неохотно. – Где-то глубоко внутри у меня звучит музыка…
– Песня, – поправила она.
– …песня, – пробормотала я. – Я услышала ее при рождении. Я вытягиваю ее изнутри… Кира, а медитация правда поможет?
– Лучше, чем ничего. Тебе же нужно как-то найти свою песнь живота. – Задумчиво хмыкнув, Кира скрестила ноги и дотронулась до амулета на груди. – А если у тебя нет времени остановиться и подумать, как ты узнаешь, в чем твое величайшее благо?
Величайшее благо. Самое сильное желание. Эти фразы преследовали меня каждый день с тех пор, как мы покинули озеро Мелу в саванне. Долгие часы медитации не сделали слова понятнее.
Что, кроме защиты Дайо, являлось для меня величайшим благом? Я перебирала в уме все, что любила, взвешивала то, что небезразлично, и понимала, что жизнь принца подходила под это определение наилучшим образом. Но если защита Дайо и есть моя песнь живота и моя цель, то как я могу ее исполнить, пока Леди меня контролирует?
Я упала спиной в траву.
– С чего Мелу взял, что я могу это сделать? Это же он тут бессмертный мудрец. Почему он не может найти свою цель и освободить нас обоих?
Кира рассмеялась и прекратила попытки медитировать.
– Может, у алагбато цели работают не так, как у людей, – задумалась она. – И алагбато не полностью бессмертны. В Благословенной Долине мы называем их джуниями. Они вымерли тысячи лет назад, когда реки высохли, оставив после себя пустыню.
Я прищурилась, глядя на безоблачное небо, и погрузилась в размышления.
– Может, цель Мелу – отвечать за благополучие Суоны, – предположила я. – Раньше поля Суоны были богаты на урожай, но это прекратилось, когда Леди поработила его. Наверное, он не может делать то, для чего создан, пока привязан к крошечному участку саванны.
Я вздохнула и села, прижав барабан Айеторо к груди.
Чем больше я узнавала об императрице, тем меньше мне хотелось оставлять барабан без присмотра. Поэтому я взяла инструмент с собой и поставила рядом, пока медитировала.
Кира посмотрела на надпись, выжженную на инструменте.
– «Истина не умрет, пока гриоты бьют в свои барабаны», – прочитала она. – Какой странный девиз. Ты можешь увидеть его воспоминания?
– Я пыталась. – Положив тяжелый инструмент себе на колени, я пробежалась пальцами по натянутой козьей шкуре. – Большая часть воспоминаний в нем – от жуков, пауков и прочей мелочи, которая ползала по нему в кладовой. Я пыталась прочитать его историю, но… – Я покачала головой. – Он слишком старый. Мой Дар не позволяет видеть дальше чем на несколько десятилетий назад. А для Айеторо нужно вернуться на двести лет.
Я не стала упоминать, что иногда, когда я засыпала рядом с барабаном, во сне я становилась другим человеком.
Мое тело принадлежало женщине с длинными тонкими пальцами и низким альтом, и я била в барабан, качаясь из стороны в сторону.
– Может, нужно на нем сыграть, – заметила Кира.
Я поежилась.
– Разве это не плохая примета – играть на барабане другого человека? Особенно – на барабане гриота?
Кира пожала плечами, но я знала, о чем она думает.
«Вряд ли что-то может быть хуже, чем родиться наполовину эру, пытаться не по своей воле убить принца и вынести смертный приговор собственной матери».
Пожалуй, еще больше невезения никакие приметы принести мне уже не могут.
Я достала барабанную палочку и прижала инструмент к груди.
– Извини, – сказала я ему.
Затем задержала дыхание и ударила.
Звук получился на удивление приглушенный. Такие барабаны известны своей музыкальностью: с их помощью можно передавать сообщения на многие милы вокруг. Но почему этот звучал так тихо? Хотя с другой стороны, ему уже две сотни лет. Чудо, что он не развалился на части, когда я таскала его с собой по всему Аритсару.
Я постучала по нему снова, на этот раз используя Дар, и по моему сознанию пробежали десятки пауков. Я вздрогнула и покинула воспоминания инструмента.
– Не получается, – сказала я Кире.
– Ты только одну ноту сыграла, – возразила она.
– Тебе легко говорить, ты-то не рискуешь вызвать гнев злобного духа-гриота.
Я скривилась и отрегулировала натяжение мембраны. Неохотно начала выстукивать военный сигнал, означающий «отступаем» и одновременно «из этого ничего не выйдет». Но вместо окончания фразы, которая завершалась на высоких нотах, барабан издал низкое «бом», а затем – горловое «гунь-годо».
Я нахмурилась, попыталась повторить сигнал. На этот раз все ноты прозвучали неправильно.
– Наверное, его нужно настроить, – пробормотала я.
Но когда я продолжила играть, Кира застыла. Во рту у меня пересохло. Сколько бы фраз я ни пробовала, барабан издавал одну и ту же последовательность нот снова и снова.
Бом, гунь, годо-годо-гунь.
Я выронила барабан из рук – он упал на траву. По спине у меня пробежали мурашки.
Кира сипло спросила:
– Ты ведь не думаешь, что…
Мои ладони вспотели.
– Да. Он говорит с нами. Так уже было раньше – барабан Айеторо спас меня в Буше.
Я стала ломать голову, вспоминая сигналы, которым Мбали учила нас в детстве. Первое «бом-гунь» звучало как «вечность» или «всегда». Последняя часть музыкальной фразы «годо-годо-гунь» означала «все чисто, приходите» – сигнал, который использовали шахтеры.
– «Всегда приходи сюда»? – предположила я.
Кира покачала головой.
– Звучит не похоже на приказ. И в конце – низкая нота, значит речь идет о прошлом. Не «приходи сюда»… скорее, «я был здесь» или «я был внутри».
Я нахмурилась. На языке барабанов «я» с той же легкостью могло означать «она», «оно» или «они».
– «Они… всегда… были внутри», – сказала я. – И что это должно значить?
После паузы я снова взяла барабан, смутно надеясь, что уши меня обманывают. Но инструмент опять выдал то же самое: «Они всегда были внутри. Они всегда были внутри».
Бом, гунь, годо-годо-гунь.
– Наверное, лучше прекратить, – сказала я, бросив взгляд вниз, на сцену. – Мы отвлекаем воинов.
Мы сидели на самой дальней от сцены террасе, отгороженные свисающими сверху лозами и стеблями растений с террасы над нами. Тем не менее с нашего укромного места я могла прекрасно разглядеть сцену.
Во время праздников гриоты выступали в Саду-Театре, декламируя оды императору и его Совету. Сегодня, однако, на нижних террасах толпились воины Имперской Гвардии. Почти полностью обнаженные и блестящие от пота, они тренировались в группах по несколько человек. Санджит раздавал им приказы.
– Отряд Гиен, поднять щиты! – Его голос был хриплым и безрадостным. – Держать позицию. Плечи расправить. Держать позицию, я сказал! Отряд Львов, в атаку! Еще раз. Еще раз.
Одна группа атаковала, а другая – защищалась. На стену из щитов обрушился град мечей и копий. Мужчины и женщины тренировались, осознала я, чтобы подавлять бунты.
Его Святейшество Вагунду, нынешний Верховный Генерал, наблюдал за тренировкой со сдержанным одобрением. Затем на помост выбежал долговязый юноша, извиняясь за опоздание.
Кира замерла.
– Тар…
Я нырнула под зеленую занавесь из травы. И тут на глаза словно опустилась алая пелена – но прежде чем «убить, убить» запульсировало в венах, я затеребила воротник одеяния и вцепилась в янтарь на шее.
Жажда убийства все еще горела в горле, но сознание прояснилось.
– Держи меня за руки, – прошептала я Кире. – Я хочу увидеть, насколько все плохо.
Она послушалась, и я, собравшись с духом, отодвинула в сторону лозы.
Я впервые увидела Дайо после нашего расставания в Крепости Йоруа, когда он все еще истекал кровью от ножевой раны.
Я жадно в него вгляделась, благодаря небо за то, что он твердо стоит на земле. Его бок, куда угодил нож, выглядел целым. Издалека я не могла сказать, остался ли шрам.
Дайо казался вполне здоровым, хотя и немного неловким, пока переступал с ноги на ногу и кивал воинам. Мое сердце защемило от жалости.
Он всегда избегал насилия. А теперь вынужден был наблюдать за тренировками Имперской Гвардии и Санджита и помогать им корректировать режим тренировок. Его лицо казалось бледным, будто он не спал всю ночь. Вероятно, если днем он учился вместе с членами Совета, то по ночам помогал Олугбаде готовиться к Продлению Перемирия, которое должно было произойти через два дня после моего Первого Указа.
– Стань сильнее, – взмолилась я, вцепившись в янтарь так, что заболели ладони. – И будь в безопасности. Подальше от меня.
Кира помогла мне встать, и мы поспешили прочь, оставив молитвенные коврики и растерянных служанок.