– Как Верховная Кастелянша, – сказала Майазатель, рисуя точку у меня на лбу, – я буду полагаться на тебя…
Скоро все одиннадцать моих братьев и сестер принесли мне клятву поддержки и верности. Теперь я стояла полностью одетая перед расставленными полукругом зеркалами, не узнавая свои многочисленные отражения.
Одеяние в имперском стиле было таким белоснежным, что я мельком удивилась, как оно не обжигает меня холодом. Ткань плотно обернули вокруг тела, закрепив на груди: плечи и ключицы оставались открытыми. От лопаток ниспадал огромный шлейф, похожий на снежную лавину. На шее красовалось ожерелье из отполированных ракушек каури. На носу и над глазами мне нарисовали точки краски в суоннском стиле. В волосах сверкал сложный белый головной убор: лицо словно обрамляли лунные лучи.
Верховный Судья Таддас тоже должен был сопроводить меня на церемонию. Когда он прибыл в покои, я присела в реверансе – жесткая ткань едва позволяла сгибаться. Я заметила, что наши наряды похожи: вместо клетчатой шерсти Мью он надел тунику в имперском стиле, хотя белый цвет не слишком шел к его светлой коже.
Верховный Судья предложил мне свою руку.
Когда я положила свою поверх, он наклонился и прошептал:
– Справедливости нет…
– Есть лишь порядок, – закончила я безо всякого выражения, и он одобрительно кивнул.
Мы вышли из комнаты, Дайо вместе с советниками молча последовал за нами.
Я услышала Имперский Зал еще раньше, чем увидела.
Гул тысяч людей: придворных, представителей королевских семей из всех двенадцати королевств. Различные диалекты сталкивались друг с другом в огромном позолоченном зале. Сквозь застекленный купол лился свет, в лучах солнца блестели стены из песчаника. Двенадцать ониксовых колонн возвышались по краям: каждая выполнена в форме мужчины или женщины – по одной на королевство Аритсара. Лица изваяний были выточены невероятно подробно. В обхвате статуи ростом в несколько этажей могли поспорить с кедровыми деревьями.
Вместе гиганты держали весь Имперский Зал на своих могучих плечах.
Обычно здесь стояло двенадцать тронов. Сегодня их было двадцать четыре. Они возвышались многоуровневой платформой: единый фронт императора, принца и обоих Советов.
Олугбаде и его Помазанники уже сидели на местах. Все они были одеты в призрачно-белую имперскую ткань.
Остальным в зале полагалось стоять. Люди толпились на полу и на балконах. Барабанщики и танцоры выстроились в шеренгу, подбадривая зрителей музыкой, пока я направлялась к платформе. Пели оглушительно громко: чтобы понять слова, пришлось читать по губам гостей.
«Квеси Идаджо. Сенека Идаджо. Цзяо Идаджо. Мавуси Идаджо. Хелене Идаджо. Обафеми Идаджо. Таддас Идаджо».
Имена и титул каждого предыдущего Верховного Судьи закончились одной фразой, повторяемой снова и снова: «Та-ри-сай Идаджо. Та-ри-сай Идаджо. Та-ри-сай Идаджо».
«Тарисай Справедливая».
Мой Совет занял свои места. Я взошла на платформу; шлейф платья тихо шуршал с каждым шагом. Когда я села на деревянный трон, стоявший рядом с троном Дайо, гул толпы превратился в шелест шепота, словно волны ледяного океана Обаси. Я смотрела прямо перед собой, высоко держа украшенную белой короной голову, пока тысячи взглядов буравили мое лицо: казалось, они жалили меня, проникая сквозь кожу.
Я прочистила горло, чуть поморщившись, когда звук эхом отразился от стен. Кетцальские архитекторы соорудили платформу из того же отражающего звук камня, что и сцену в Саду-Театре. Дайо потянулся было ко мне, чтобы ободряюще сжать мою руку… но затем передумал и сложил руки на коленях.
Даже сейчас монстр внутри жаждал причинить принцу боль, ища на платформе доступное оружие. Я снова убедила чудовище подождать: «Весь мир смотрит. Слишком много непредвиденных обстоятельств».
Затем сглотнула и заставила себя произнести речь, выученную наизусть:
– Я, наследница Таддаса из Мью, Верховного Судьи Аритсара, применяю свое право председательствовать на этом слушании. Кто выдвинет дело перед данным судом?
– Я, – ответил Олугбаде. Это тоже было отрепетировано. Он сидел на троне позади, поэтому, к счастью, я не видела его довольное лицо. – Я – Олугбаде, король Олуона и Оба Аритсара, обвиняю Леди, жительницу Суоны, в государственной измене.
По залу снова разнесся шепот. Стража привела в зал женщину в цепях: толпа разразилась неодобрительными возгласами и насмешками. Я заметила, что Леди дали умыться – со стороны императора это было фатальной ошибкой. Даже в изношенном одеянии и со спутанными волосами она выглядела потрясающе. Ее осанка была безупречна, и под обветренной, иссушенной солнцем кожей виднелись упругие мышцы.
Звякнули цепи: стража толкнула ее, вынуждая упасть на колени в нескольких сотнях футов от моей платформы. Но она держалась прямо, как настоящий воин – или императрица.
– Обвиняемая перед вами, будущая Верховная Судья, – провозгласил Олугбаде, едва сдерживая самодовольство в голосе. – Вы ознакомились с уликами. Государственная измена карается смертью. Принимаете ли вы это дело для вынесения приговора?
Я встала, как от меня ожидалось, и взглянула на Леди. Она не смотрела на меня: лицо ее было холодным и лишенным всяческих эмоций, как деревянный бюст в кабинете усадьбы Бекина. Я слышала, как Дайо заерзал на троне, и вспомнила свое мрачное обещание.
– Нет, – ответила я на вопрос императора. – Я рассмотрю сегодня другое дело.
Толпа удивленно загудела.
Прежде чем Олугбаде или Таддас вмешались, я торопливо объявила:
– Согласно древним законам, установленным самим Энобой Совершенным, будущий Верховный Судья может рассмотреть в суде любое дело, которое сочтет подходящим. Я напоминаю суду, что Первый Указ, однажды утвержденный, нельзя отменить. Кто еще выдвинет дело передо мной?
– Я! – раздалось возле входа.
Какофония голосов усилилась, а в зал вошла торговка Кия. Она несла на руках своего сына, которому едва исполнилось три месяца.
Мать и дитя сопровождали капитан Бунми и ее отряд гвардейцев.
Наконец Кия замерла перед платформой рядом с Леди, которая посмотрела на меня с любопытством. Кия присела в реверансе – ее длинные косы коснулись пола.
Она держалась с достоинством, стоя перед двадцатью четырьмя тронами, хотя голос ее дрогнул, когда она сказала:
– Прошу, выслушайте меня, будущая Верховная Судья.
Я ободряюще ей улыбнулась:
– Кого вы обвиняете?
Кия сделала глубокий вдох и показала на Таддаса, молча сидевшего на своем троне:
– Его Святейшество Верховного Судью Таддаса из Мью.
Толпа ахнула. Олугбаде возмущенно фыркнул. Я подняла руку, чтобы присутствующие замолчали:
– Какие обвинения вы ему предъявляете?
Кия подняла ребенка повыше.
– Я обвиняю его в сеянии раздора между мужем и женой, – начала она. – Я хочу назвать сына суонским именем: Бопело. Оно передавалось в моей семье из поколения в поколение, и я опозорю предков, если не сумею передать их наследие дальше. Но мой супруг не согласен. Он боится, что, если у мальчика не будет имперского имени, он никогда не станет успешным торговцем. Причиной этому стал «Указ о единстве» Его Святейшества Таддаса. Если бы он не потребовал, чтобы жители Аритсара отказались от национальных имен, я бы не ссорилась с мужем, а у нашего ребенка имелось бы имя. Сейчас мы зовем его просто Младенцем.
В зале воцарилось молчание. Затем потрясенная толпа разразилась хохотом. Неслыханное дело: чтобы простолюдинка – и обвиняла Верховного Судью в супружеских разногласиях! Но согласно свиткам, которые я откопала в Имперской Библиотеке… все было совершенно законно.
– Я принимаю ваше дело, – изрекла я. – По протоколу в этот момент Верховный Судья должен попросить предоставить улики. Но мне этого не требуется. Доказательства ваших слов – по всему Аритсару.
Я повернулась к рядам простолюдинов и знати – люди смотрели на меня в изумлении. Зрители были сгруппированы по королевствам, расположившись в зале полукругом.
Я показала на высокие окна – на горизонте до сих пор виднелся дым костров.
– Небо горит вашими историями, – продолжала я. – Жизни ваших предков, наследие ваших детей – все исчезает в дыму. Неужели единство должно вызывать споры между супругами? Неужели из-за единства пожилые женщины рыдают на улицах, а генералам приходится сражаться с собственным народом?
Раздались встревоженные перешептывания. Я обратилась к секции простолюдинов и знати из Суоны, переключаясь на родной язык. Затем повернулась к другой части зала и повторила все на ниамбийском.
Потом, тяжело сглотнув, принялась повторять то же самое на морейосском, спартийском, бирасловском, нонтском, кетцальском, мьюйском, олуонском, джибантийском, дирмийском и на языке Благословенной Долины:
– Однообразие – не единство. Молчание – не мир.
Теперь толпа затихла. Я чувствовала, как закипает позади меня Олугбаде, готовый взорваться от злости. Времени оставалось мало.
Я быстро переключилась обратно на аритский, взревев так, чтобы мои слова нельзя было отменить:
– Я, Тарисай Идаджо, выношу приговор в пользу Кии из Суоны. Мир наступает тогда, когда истории сохраняют, а не стирают. Следовательно, «Указ о единстве» требуется отменить, – я подождала, пока стихнет море потрясенных возгласов, – и заменить на Имперские Игры Гриотов. Каждую двенадцатую луну все королевства должны посылать лучшего гриота в столицу, чтобы он рассказывал истории своего народа. Самый талантливый гриот будет вознагражден сокровищами, и все исполнители получат особые титулы, поскольку их истории делают огромную честь всей империи. Суд окончен. Мой Первый Указ вступил в силу.
– Нет! – крикнул Таддас одновременно с императором, и я оглянулась: они оба резко вскочили.
Но их протестующие вопли заглушил звук, от которого волосы у меня на руках встали дыбом. Звук, от которого сердце в груди забилось чаще, а ноги задрожали от радости и страха.
Аплодисменты.