– Улии уль квисалль, – произнес юноша. Не прикасайся ко мне.
Старик кивнул.
– Ты говоришь на туси, – сказал он. – Я тоже.
Юноша подался ближе, и брызги его крови попали на старика.
– Слышать его из твоих уст неслыханная мерзость.
Глаза старика сузились в щелочки. Он вытер кровь со своей щеки.
– Мерзость, – повторил он. – Вероятно, ты прав.
Он вытянул вперед руку так, чтобы молодой человек мог видеть его движения. В ней был скальпель.
– Знаешь ли ты, почему я здесь? – поинтересовался он.
Свет блеснул на кромке лезвия.
На сей раз уже старик подался как мог ближе.
– Я здесь, чтобы как следует изрезать тебя.
Старик коснулся лезвием щеки молодого человека, под самым его левым глазом. Сталь оставила след на бледной коже.
Лицо юноши ничего не выражало, он смотрел прямо перед собой. Его глаза были как синие камни.
Старик подумал немного.
– Но, – продолжил он, – я теперь вижу, что это было бы для тебя благодеянием.
Он отнял руку со скальпелем и провел большим пальцем вдоль челюсти молодого человека, по сетке зарубцевавшихся шрамов.
– Ты вряд ли почувствуешь что-нибудь.
Молодой человек сидел в своем кресле совершенно неподвижно. Руки его были привязаны к подлокотникам тонкими ремешками. Он выглядел как мальчишка. Волосы только начинали пробиваться на его щеках.
Старик подумал, что когда-то этот человек должен был быть очень красив. И это объясняло происхождение шрамов. В психопрофиле юноши, вероятно, значится тщеславие. А может быть, профили ничего не значат. Быть может, они теперь всех их так уродуют.
Старик протер глаза, чувствуя, как гнев покидает его. Он вернул скальпель на место среди прочих сверкающих инструментов.
– Поспи, – сказал он юноше. – Тебе это нужно.[118]
И Вселенная свелась к тиканью часов.
– Куда мы направляемся? – спросил юноша, когда прошло еще несколько часов.
Спал он или нет, старик не заметил. По крайней мере, он хранил молчание.
Старик встал из-за панели управления, коленные суставы противно хрустнули. Но ускорение все же прибавило веса его ступням, так что даже простая ходьба была приятна. Он протянул юноше питье.
– Пей! – приказал он, отвернув колпачок.
Юноша посмотрел на него с подозрением, но сделал долгий глоток.
– Куда мы направляемся? – повторил он.
Старик не обратил на него внимания.
– Они уже пытались меня допрашивать, – сообщил юноша. – Я не сказал ничего.
– Я знаю. Если бы ты сказал им то, чего они от тебя добивались, тебя бы здесь не было.
– И теперь они посылают меня еще куда-то? Чтобы попытаться снова?
– Да, еще куда-то. Но не затем, чтобы попытаться снова.
Молодой человек долго молчал. Потом он сказал:
– И для этого им нужен ты.
Старик усмехнулся:
– А ты сообразительный пацан.
В глазах юноши полыхнули ярость и неизмеримая боль. На предшествовавших допросах с ним не церемонились. Он рванул ремни, пытаясь высвободить руки.
– Скажи мне, куда ты меня везешь! – потребовал он.
Старик посмотрел на него сверху вниз.
– Ты напуган, – констатировал он. – Я знаю, о чем ты думаешь. Ты хочешь вырваться из пут. Ты думаешь: вот если бы я только высвободился… а-ах, чего бы ты только со мной ни сотворил. – Старик покосился на лоток, полный сверкающих стальных инструментов. – Тебе бы хотелось воткнуть в меня это лезвие. Тебе бы хотелось сейчас занять мое место, хотелось бы, чтоб я сидел перед тобой.
Старик опять наклонился близко к юноше и прошептал ему в ухо:
– Но ты ничего не понял. Это я тебе завидую.
Падая, корабль издавал рокочущий гул.
Заряженные ионы бомбардировали углеродное покрытие.
– Почему ты не скажешь мне, куда мы направляемся?
Юноша повторял вопрос каждые несколько минут. В конце концов старик подошел к панели и нажал какую-то кнопку. Стена превратилась в огромный дисплей, отобразивший космос и Пасть, что неясно вырисовывалась прямо по курсу.
– Туда, – сказал старик. – Мы летим туда.
Черная дыра занимала уже половину экрана.
Бездна. Если вообще что-то такое существовало, то оно было там.
Юноша ухмыльнулся:
– И ты думаешь грозить мне смертью? Я не боюсь смерти.
– Я знаю, – ответил старик.
– Смерть – мое воздаяние. На том свете я воссоединюсь с моим отцом. Я спляшу на костях моих врагов. Я воссяду на почетном месте среди других воинов Господа. Смерть обещает мне рай.
– И ты в самом деле в это веришь, так ведь?
– Да.
– Вот поэтому я тебе и завидую.
Молодой человек был маньяком-убийцей. Или борцом за свободу. Или просто неудачником.
Старик смотрел на шрамы молодого человека, отмечая те из них, что были прихотливо, даже художественно, прорезаны во время предыдущих бесед. Да, он неудачник. Пожалуй, это определение самое точное.
Жизнь в открытом космосе хрупка, а люди остаются такими же, как и всегда.
Но бомбы работают иначе.
В космосе бомбы куда эффективнее. Если сделать все правильно, простенькая бомба весом не более трех фунтов разрушит целую колонию. Выдавит ее в стерильный вакуум, в бесконечную ночь.
Погибли десять тысяч человек. Одним декомпрессионным ударом было уничтожено население целого хабитата.
Он видел такую картину однажды, много лет назад, когда война только началась. Видел, как плавали вокруг разрушенного хабитата замороженные тела, видел нескольких выживших, которым повезло втиснуться в скафандры. Несколько все же выжили. Им повезло, как и ему.
И все это натворила трехфунтовая бомбочка.
Теперь умножьте эти потери на сотни колоний и дюжину лет. Три мира с сорванной воздушной оболочкой. Война за территорию, война культур и религий. Война за то, что у людей всегда становилось причиной войн.
Люди ведут себя так же, как и всегда. Но в космосе урожай террористических актов куда богаче.
Тысячу лет назад государства часто становились банкротами, наращивая расходы на армию. За жизнь солдата следовало отдать жизнь другого солдата. Потом появился порох, технология, возросла плотность населения – и все это постепенно удешевило смерть так же, как снизило стоимость труда и исходного сырья, пока трех фунтов простейшей химической смеси не оказалось достаточно, чтобы разом выкосить несколько общественных слоев. Но убийства и дальше облегчались, пока в конце концов статистика не обозначила асимптоту падающей цены уничтожения.
– Как тебя зовут? – спросил старик у своего спутника.
Юноша не ответил.
– Нам нужны имена других.
– Я ничего вам не скажу.
– Это все, что нам нужно. Только имена. Не больше. Все остальное мы сделаем сами.
Молодой человек оставался безмолвен.
Они смотрели на обзорный экран. Черная дыра стала ближе. Область тьмы расширялась, а звездное поле сжималось. Старик сверился с приборами.
– Мы движемся на половине скорости света, – сообщил он. – У нас два часа субъективного времени до радиуса Шварцшильда[119].
– Если вы собрались меня убить, можно было бы выбрать способ и полегче.
– Полегче. Да.
– Мертвый, я буду для вас бесполезен.
– И живой тоже.
Между ними повисло молчание.
– Ты знаешь, как устроена черная дыра? – спросил старик. – Что это такое на самом деле?
Лицо молодого человека оставалось каменным.
– Это побочный эффект законов, по которым работает Вселенная. Нельзя сотворить Вселенную, какой мы ее знаем, чтобы при этом в ней не было черных дыр. Ученые предсказали их существование задолго до того, как была обнаружена хотя бы одна.
– Ты зря тратишь свое время.
Старик сделал жест в сторону экрана:
– Вообще говоря, это не совсем черная дыра. Но они предсказали и это тоже.
– Ты думаешь меня запугать этой игрой?
– Я не пытаюсь тебя запугать.
– Нет никакого резона казнить меня таким способом. Ты и себя убиваешь. А у тебя, должно быть, семья.
– Была. Две дочери.
– Ты можешь изменить курс.
– Нет.
– Этот корабль стоит денег. Даже твоя жизнь может чего-то стоить, если не для тебя, то, по крайней мере, для тех, кто тебя послал. Зачем же приносить в жертву сразу и человека, и корабль, чтобы убить одного врага?
– Я был когда-то математиком. Потом твоя война сделала математиков солдатами. Есть переменные, которые тебе непонятны.
Старик снова показал на экран. Его голос сделался вкрадчивым:
– Она прекрасна, разве нет?
Молодой человек игнорировал его.
– Или, может быть, на корабле есть спасательная шлюпка, – продолжил юноша. – Возможно, тебе удастся спастись, а я погибну. Но при таком раскладе вы все еще теряете корабль.
– Я не смогу сбежать. Линия, по которой мы движемся, неразрушима. Даже сейчас гравитация тянет нас внутрь. Когда мы достигнем радиуса Шварцшильда, то ускоримся почти до скорости света. У нас одна судьба. У тебя и у меня.
– Я не верю тебе.
Старик пожал плечами.
– Тебе и не нужно верить. Ты просто должен сделать выбор.
– Эти слова не имеют смысла.
– Почему ты так думаешь?
– Заткнись!!! Я не хочу больше слушать бредни безбожного татхуна!
– Почему ты назвал меня безбожником?
– Потому что, если бы ты верил в Господа, ты бы не совершил такого.
– Ты ошибаешься, – сказал старик, – я верю в Бога.
– Тогда ты будешь наказан за свои грехи.
– Нет, не буду, – сказал старик.
Прошло еще несколько часов, и черная дыра заполнила весь экран. Звезды вокруг ее края растягивались и мерцали, истерзанный небосвод складывался в новую конфигурацию.
Юноша сидел в молчании.
Старик проверил показания приборов:
– Мы пересечем радиус Шварцшильда через шесть минут.
– И мы умрем?
– Ничего столь простого с нами не случится.
– Ты говоришь загадками.
Старый математик поднял скальпель и приставил палец к кончику лезвия.