Май даже не сбивается с шага.
– Держите строй, руки перед собой, – бормочет Нгуен через коммуникатор шлема. – Покажите им, что мы не вооружены.
В них стреляли, когда они проходили обучение. Но теперь пули предназначены для того, чтобы убивать, а не для того, чтобы новобранцы привыкли к обстрелу.
Это все настоящее. Эти люди пытаются убить Май.
И все, что она собирается делать, – держать руки перед собой и идти вперед.
Неумолимая бледно-голубая линия продолжает движение вверх по холму.
Май чувствует пулю за пулей, каждый заряд, дробью отскакивающий прочь от брони, до тех пор пока не достигает половины холма. И тогда наконец-то северокорейские стрелки прекращают огонь и бегут.
– Дюк, Май, обезвредить дот, – приказывает Нгуен.
С ликующим рыком Май выпрыгивает из линии пехотинцев, сразу же преодолевая пятнадцать футов земли за половину небольшого прыжка, и через секунду приземляется уже перед дотом, у еще горячего дула пулемета.
Дюк не отстает.
– Внутри никого, тепловых маркеров нет, – рапортует Дюк.
Он раскурочивает дот на части, отшвыривая мешки с песком и пробивая стены.
Май сдергивает бревенчатую крышу, роняя лежащие на ней мешки с песком внутрь, в кроличий вольер с раскладушками и радиостанцией. Производимый треск кажется ей далеким и приглушенным, как будто она прикрутила звук голливудского боевика.
За три глубоких вздоха миротворцы превратили укрепленную позицию в груду песка.
Май разбирает пулемет на части, затем хватает магазин за оба конца и скручивает его так, что он уже ни на что не годен. Она проделывает то же с запасным магазином, затем оглядывает боезапас.
– О боезарядах позаботится команда чистильщиков, – говорит Дюк. – Она скоро нас догонит.
Что-то бьет Май в спину, подталкивая. Она резко поворачивается и вышибает оружие у испуганного солдата, сумевшего подкрасться к ней незаметно.
Он стоит там, ошеломленный, придерживает руку, ожидая, что последует дальше.
– Май! – кричит Дюк.
Ее кулак летит, готовый опуститься и размозжить солдату череп, но застывает на месте. Сердце трепещет, во рту пересохло. Она не может игнорировать подкрепленную адреналином уверенность в том, что ее едва не убили.
Но, конечно же, ее не убили. Человек этот не представляет опасности.
– Уходи! – кричит она в свой шлем, и перевод обрушивается на солдата.
Он удирает.
– Май? – спрашивает Дюк.
– Я в порядке, – отвечает она.
Май бросает взгляд назад. В воздухе что-то происходит: десять тяжелых транспортных самолетов доставляют новые сегменты стены, чтобы сбросить их на должное место и обезопасить территорию, которую они зачищают.
Вскоре прибудут огромные, с несколькими прицепами грузовики чистильщиков, чтобы собрать тут все для переработки.
Дюк бросает на землю семь искореженных АКС-47.
– Тогда пошли, – говорит он, и напарники снова идут, преодолевая путь длинными, невозможными шагами, чтобы нагнать ушедшую вперед цепь.
Когда нагоняют, Май видит, что правая половина брони Нгуен почернела. Должно быть, она приняла на себя какой-то сильный взрыв, пока Май рушила дот. На других солдатах тоже есть следы взрывов, но обстрел понемногу прекращается. Северные корейцы большей частью отступают в лес к западу от холма.
Большей частью.
Один предприимчивый орудийный расчет пытается перенести свою огромную, 152-миллиметровую пушку, чтобы сдержать надвигающуюся линию.
Впервые Май видит, как спокойствие Нгуен дает трещину, и та спешно приказывает другой паре миротворцев обезвредить орудие.
Два солдата в броне ускоряются и затем спокойно гонят северокорейцев прочь от орудия, отпугивая их резкими движениями и не обращая внимания на выстрелы пистолетов и автоматов. Избавившись от северокорейцев, они разбивают прицельный механизм, затем принимаются за само дуло.
Северокорейский офицер бежит к двум солдатам в голубой броне, высоко подняв пистолет, и кричит на них. Лицо у него красное, кажется, он вот-вот заплачет от гнева и разочарования.
Отдаленные звуки выстрелов, когда он разряжает всю обойму в спинную пластину брони ближайшего миротворца, подчеркнуты переводчиком Май.
– Сражайтесь, трусы! Смотрите на меня, как настоящие солдаты. – продолжает бормотать механический голос.
Май сочувствует офицеру.
Это неправильная война.
Никого из них не готовили к подобному.
На каком-то глубинном уровне все происходящее бессмысленно, что для этого офицера, что для нее.
Часть ее жаждет боя. Настоящего боя. Испытания умений, храбрости и оружия.
– А вот и артиллерия, – бормочет Нгуен им всем. – За мной. Уничтожить всё.
Май и Дюк движутся сквозь огневую точку со всей остальной командой, ликвидируя двенадцать крупнокалиберных пушек и бесчисленное множество стрелкового оружия и пулеметов.
Большая часть вооружения находится в очень плохом состоянии. Лишь пять из двенадцати пушек выглядят способными вести огонь, а один из бункеров в стороне забит неразорвавшимися снарядами. С которыми, по разумению Май, вполне справится команда чистильщиков. Несмотря на броню, девушка не хочет связываться с этим.
Есть одна жертва, и Нгуен недовольна этим. Раненый кореец лежит в похожих на кокон носилках, подсоединенный к системе реанимации, им занимается медик, которого миротворцы захватили с собой.
– Это будет катастрофа для связей с общественностью, – говорит Нгуен Май.
– Что случилось? – спрашивает Май.
– Он бросил гранату, а та срикошетила обратно к нему, – отвечает Нгуен, качая головой. Она сняла шлем и держит его, зажав под мышкой. – Мы вели себя слишком агрессивно. Я боролась против нового расписания, но мои возражения отвергли. Штаб-квартира ООН ободрена достигнутыми успехами. Теперь посмотрите на него: в вечерних новостях каждый увидит этого идиота пострадавшим.
Май оглядывается на раненого.
– Он может выжить.
Нгуен поднимает голову.
– Вы не настолько глупы. Вы в курсе, что значение имеет лишь его образ раненого. Опросы покажут уменьшение поддержки миссии. А с вами все в порядке, сержант Нонг? Моя командирская программа отметила флажком одно из ваших действий.
Май вспоминает момент, когда она замахнулась кулаком, и открывает рот, чтобы ответить, но другой солдат перебивает ее:
– Капитан, вы должны пойти с нами.
Северокорейцы покинули огневую точку, и защитная сеть полностью установлена в своих новых границах, закрывая эту область противоартиллерийским куполом. Воздушные суда создают вокруг новые стены. Тем не менее Май и Нгуен снова натягивают шлемы и бегут за посыльным.
Тропинка ведет к лесу и виляет в сторону к спешно вырытой яме. Свежий земляной шрам в траве.
Там лежат тела. Истощенные. С выпирающими ребрами. С провалами глазниц.
– Гражданские. – и Май слышит, что голос Нгуен дрогнул.
Тела стянули вниз и сложили в мелкой могиле. Всего лишь старики, женщины, дети, пытавшиеся найти лазейку к лучшей жизни.
Май срывает шлем, чтобы глубоко вдохнуть, и сразу жалеет об этом. Воздух полон зловонным гниением.
– Это наша вина. Они пытаются пробраться в наш лагерь, – говорит она.
Она пока не надевает шлем обратно. Что-то в запахе смерти подкрепляет ее, напоминает, каковы ставки, кто тут теряет больше всех и больше всех боится.
Нгуен поднимает забрало.
– Прямо сейчас они умирают, пытаясь бежать на север, в Китай, или просто медленно погибают в собственных домах. Не забывай.
Май сглатывает и кивает.
Но это не помогает ей избавиться от смутного чувства вины.
Назад, к центру их основного лагеря, выдохшуюся, с истрепанными нервами Май подвозит один из грузовиков чистильщиков. Китайский инженер, сидящий на конце плоской платформы, любопытствует:
– Я думал, вы не устаете в этих костюмах, – говорит он, предусмотрительно обращаясь к ней по-английски.
– Это неверное представление, – отвечает Май. – Ваше тело по-прежнему движется весь день. Мускулы все так же много работают. Они просто усилены.
– А если в вас стреляют? – спрашивает он.
Он пялится на царапины с внешней стороны брони.
– Привыкаешь, – говорит Май с упрямой убежденностью, которой пока не чувствует.
Она опускает взгляд к шлему в своих руках. Там вмятина прямо на лбу и слой свинца и меди, брызнувших на лицевую панель.
Вмятина предполагает по крайней мере некоторый уровень уязвимости.
Май встряхивается и оглядывается. Флотилия грузовиков чистильщиков покрыта рекламными слоганами.
– Тут во все встроена реклама? – спрашивает она инженера, надеясь сменить тему.
– Почему нет? – Он пожимает плечами. – Если все идет нормально, то на что целый день смотреть беженцам? На логотипы «Форда» или «Ниссана», «Макдональдса» и «Данона», «Эппла» и «Самсунга». Стать тем, кто принес им мир и процветание, какая реклама может быть лучше?
«А если не сработает, – понимает Май, – эти люди никогда больше не увидят таких символов». Спонсоры теряют некоторое количество грузовиков, сколько-то денег, какое-то обмундирование вроде прошлогодней обуви и тренировочных костюмов.
Компании спишут все как благотворительные пожертвования и так или иначе останутся с прибылью.
Они всегда остаются с прибылью. Они выигрывают при любом раскладе.
Умы, благодаря которым развился такой способ борьбы, несмотря на их жестко организованный, военизированный мир, родились из мирных протестов и легитимных с технической точки зрения свержений режимов. Это племянники и племянницы двух поколений операций ООН, высмеянных ведущими державами, но обладающих историей тихого, постепенно нарастающего развития и мучительно медленного прогресса.
Они – результат смоделированных решений, тестирования рынка и западного страха дурной славы.
Что в этом всем обозначало войну? В тренировочном лагере Май готовилась к кровавым схваткам ближнего боя и изучала групповые перемещения. Училась думать как часть команды. Полностью достигать целей миссии.