о быть сделано.
Эту мысль он услышал как высказывание, словно она была частью его существа, у которой имелась своя цель и воля. Гамильтон улыбнулся, чувствуя, как восстанавливаются силы, и вновь взялся за мясо.
В тот момент, когда он покончил с едой, за ним пришли.
Человек был одет в форму, о которой уже упоминала Люстр. Гамильтон еле сдержал реакцию: на его взгляд, такой костюм недалек от карнавального.
Эти яркие цвета никогда не видели поля боя, не имели истории, которую можно было бы по ним прочесть. Носивший ее, судя по всему, прошел обучение в настоящей армии – шагая позади него, Гамильтон заметил по его походке, что тот знаком с учебным плацем. Может быть, даже бывший офицер. Выкупившийся или дезертировавший. Он проигнорировал попытки Гамильтона завязать беседу – не вопросы, поскольку Гамильтон уже готовился к предстоящему испытанию, и праздные вопросы могли сыграть роль дыры в плотине. Нет, Гамильтон говорил только о погоде, но получил в ответ лишь косой взгляд. Косой взгляд от этого ублюдка, продавшего своих товарищей за красивый мундир!
Гамильтон улыбнулся ему, представляя, что он с ним сделает, если появится возможность.
Нож он оставил рядом с тарелкой.
Ярко освещенные гладкие коридоры были сделаны из пространства и снабжены цветом и текстурой для удобства тех, кто здесь жил. Гамильтон проследовал за офицером до двери предположительно кабинета и подождал, пока тот постучит и услышит приглашение войти. Дверь скользнула в сторону сама собой, как будто здесь не хватало слуг.
Помещение оказалось огромным. Оно увенчивалось куполом с проекционным потолком, на котором…
Над ними находился мир. На мгновение Гамильтон решил, что это Юпитер, ночная его сторона – однако нет. Он снова почувствовал головокружение и снова не позволил ему отразиться на лице. Этого мира он прежде не видел. Что было невозможно. Но ссылки в его глазах говорили, что проекция перед ним имеет пробу настоящего пространства – что это не какое-то рожденное фантазией произведение искусства. Сфера была темной и огромной. Чернильные облака тускло светились, словно адские угли.
– Эгей! – донесся голос с другого конца помещения, в нем слышался небрежный североколумбийский акцент. – Добрый вечер, майор Гамильтон! Рад, что вы смогли составить нам компанию.
Гамильтон оторвал взгляд от нависавшей над ними штуковины.
У противоположной стены стояли два человека, по бокам от огромного камина, над которым располагалось резное изображение щита с гербом – и Гамильтон ни на миг не усомнился, что это настоящая резьба. В обычной ситуации офицер в штатском испытал бы отвращение, но сейчас он находился в мире потрясений, и это последнее бесстыдство не много могло добавить к уже пережитому. Герб был не из тех, какой одобрило бы Международное геральдическое братство. Это походило на… нечто личное – что-то подобное какой-нибудь школьник мог от скуки накорябать в своем альбоме и сразу скомкать, пока не увидели сверстники. Собственный герб! Какова наглость!
Двое стоявших у стены улыбались, глядя на Гамильтона, и если он не испытывал этого чувства прежде, то теперь был готов их возненавидеть. Они улыбались так, словно и герб, и незнакомый мир наверху, который они представляли как реальный, были просто шуткой. Такой же, как для Гамильтона – их шутовские охранники, хотя он сомневался, что эти двое видели их теми же глазами.
– Имею ли я честь обращаться к… мистерам Рэнсомам?
Гамильтон перевел взгляд с одного близнеца на другого. И обнаружил, что загадки продолжаются.
Оба были высокими, почти под два метра. У обоих имелись залысины и кустистые брови ученых; оба предпочитали носить очки (снова показуха!). Они были одеты не как джентльмены, а во что-то такое, что какой-нибудь домохозяин, придя домой в свою крошечную коробчонку в Кенте, мог бы надеть для вечера в гольф-клубе. Оба одинакового телосложения, однако…
Один был по меньшей мере на десять лет старше другого.
И всё же…
– Да, это Кастор и Поллукс Рэнсомы, – подтвердила Люстр, стоявшая с другой стороны комнаты. Она держала бокал с бренди в трясущихся руках. – Близнецы.
Гамильтон снова посмотрел на братьев. Они действительно были абсолютно одинаковыми во всем, не считая возраста. Наверняка причина та же, что и в случае с Люстр, – но какова она?
Младший из братьев – Поллукс, если Гамильтон запомнил правильно, – отделился от камина и подошел поближе, разглядывая его все с той же насмешливой гримасой.
– Насколько я понимаю, сейчас на енохийском прозвучал очевидный ответ. Да, майор, так и есть. Мы родились в городке, носящем ирокезское название Торонто, – но такие люди, как вы, называют его Форт Йорк, – в один и тот же день в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году.
Гамильтон приподнял бровь.
– Откуда же тогда разница? Здоровый образ жизни?
– О, это к нам не относится! – рассмеялся старший близнец. – Ни к одному из нас.
– Полагаю, вы хотите услышать некоторые ответы, – сказал Поллукс. – Постараюсь, насколько смогу, удовлетворить ваше любопытство. Вы, несомненно, оставили после себя хаос. В двадцать один час пятьдесят девять минут Сент-Джеймсский двор официально объявил Данию «протекторатом его величества» и отрядил войска «в поддержку короля Фредерика», который, как они это изображают…
– Утверждают! – прервал Гамильтон.
Поллукс усмехнулся.
– О да, главное – манеры, о каких бы ужасах ни шла речь! Хорошо: они утверждают, что старый маразматик оказался жертвой какого-то заговора и что они собираются вернуть ему трон. Заговор, полагаю, существует больше в их воображении, нежели в реальности. Я бы назвал это скорее ложью, чем утверждением. Хотелось бы знать, переживет ли это все Фредерик?
Гамильтон не ответил. Он был рад тому, что услышал. Но это лишь подчеркивало, насколько важно содержимое головы Люстр.
Поллукс продолжил объяснения, поведя рукой вокруг себя:
– Мы в особняке, самом обычном особняке на лунной орбите. – Он показал вверх. – А это интеллектуальная проекция другой нашей собственности, находящейся в значительном удалении от политических границ Солнечной системы. Мы назвали этот объект Немезидой. Поскольку именно мы его открыли. Это близнец нашего Солнца, гораздо менее яркий. – Они с Кастором обменялись улыбками. – Не сочтите за метафору!
Он снова перевел взгляд на Гамильтона.
– Если лететь со скоростью света, чтобы добраться туда, уйдет около года.
– Вы ведь сказали, что у вас там собственность…
Гамильтон не мог понять: может быть, они просто послали туда какой- нибудь автоматизированный экипаж, назвав его претенциозным именем?
– У нас там несколько владений, – ответил Кастор, делая шаг вперед и присоединяясь к брату. – Но я думаю, что Поллукс имел в виду саму звезду.
Поняв, что его подначивают, Гамильтон решил не отвечать.
– Майор, вы помните историю про Ньютона и червяка? – спросил Поллукс, словно это была какая-то шутка, известная всем присутствующим. Впрочем, он не пытался сохранять любезность; его тон звучал язвительно, как будто Поллукс говорил с нашкодившим ребенком. – Это ведь входит в дошкольный курс по равновесию у вас в Британии, верно? Старик Исаак гуляет по саду, ему на голову падает яблоко, он подбирает его и видит крошечного червячка, ползающего по его поверхности, и начинает думать о мельчайших вещах… Неортодоксальные историки, кстати, опровергли чуть ли не каждую деталь старой сказки, но это к делу не относится… Исаак понял, что пространству необходим наблюдатель – Бог, – чтобы реальность могла продолжать случаться, когда вокруг нет никого из нас. Это он в лесу слышит, когда падает дерево: только благодаря ему оно производит шум. Он вплетен в ткань мироздания, он часть «установленного и священного» равновесия, а также стоящая за ним причина. И звезды, и галактики, и огромные расстояния между ними таковы, каковы они есть, лишь потому, что именно так он расставил декорации, и это всё, что можно сказать. Равновесие в нашей Солнечной системе – бриллиант в центре богатой оправы остальной вселенной. Но это всего лишь оправа. По крайней мере, именно такое отношение к вопросу всегда поощрялось научным сообществом великих держав. Равновесие держит все на своих местах. И никуда не пускает.
– Но мы с братом, знаете ли, не научное сообщество; мы не прочь испачкать руки, – вмешался Кастор, говоривший немного более дружелюбно. – Наши ноги вросли в грязь на полях сражений матушки-Земли, где мы сколотили свои капиталы, но мы всегда смотрели на звезды. Часть нашего состояния ушла на очень дорогостоящее хобби – первоклассную астрономию. У нас есть телескопы лучше, чем те, которыми может похвастаться любая из великих держав, и они расположены в разных местах по всей Солнечной системе. Кроме того, мы делаем двигатели. Экипаж, скользящий вдоль складки, ежесекундно изменяя под собой гравитацию, в безвоздушном пространстве способен лишь на определенное ускорение. Показатели понемногу растут, но речь идет лишь о прибавке нескольких миль в час благодаря некоторым техническим усовершенствованиям. А когда вы достигнете любого большого ускорения внутри Солнечной системы, вам придется уже через несколько дней начать торможение, потому что необходимо будет замедлиться перед пунктом назначения. Казалось бы, нет ничего невозможного в том, чтобы послать автоматический экипаж в неизведанные пространства за облаком комет, но почему-то никому не пришло в голову сделать это.
– Это нас всегда удивляло.
– До тех пор пока до нас не дошли слухи о великом секрете. Люди ведь говорят с нами – мы продаем им оружие и покупаем информацию. Мы поняли, что для любого государства послать подобный экипаж, даже подготовить транспортное средство, значительно превосходящее имеющиеся параметры, означало бы навлечь на себя подозрения остальных государств в том, что они нашли нечто интересное и не делятся, и стать объектом внезапной агрессии в отчаянной попытке сохранить равновесие.