Джейлинг просила Мэйли перезвонить через две недели — хотя, может статься, что через этот срок уже никому не понадобится помощь для того, чтобы уволиться из компании, — и записала в маленьком ноутбуке себе напоминание.
Байю сидела и смотрела на воду.
— Я на пляже в первый раз, — сказала она.
— Правда, океан огромен?
Байю кивнула, погружая ступни ног в белый песок, и сказала:
— Так все говорят, только пока сама не увидишь — не поймешь.
— Ага, — странно, она жила здесь уже несколько месяцев, а Байю больше года, но они никогда не ходили на пляж. А здесь так красиво.
— Мне жаль господина Вэя, — сказала Байю.
— Правда? — изумилась Джейлинг. — Ты что, в самом деле думаешь, что у него была дочь, которая умерла?
— Может быть, — кивнула Байю. — Ведь стольких не стало.
— У меня умер папа.
Байю мельком взглянула на нее краешком глаза, а потом снова обратилась к океану и сказала:
— Моя мама умерла.
Джейлинг удивилась, потому что в первый раз слышала об этом. Они разговаривали обо всем на свете, но про это — никогда. Она обняла подругу за талию, и так они сидели молча, глядя на океан.
— Знаешь, я чувствую себя так неловко, — вдруг сказала Байю.
— Отчего это?
— Потому что нам пришлось украсть капитал, чтобы бороться с компанией. Получается, что мы капиталисты.
Джейлинг пожала плечами.
— Наверное, сражавшимся за революцию тоже приходилось несладко, — сказала Байю. — Хотя тогда многое казалось более очевидным.
— Да, — согласилась Джейлинг. — Они тоже были бедны, и многие умерли.
— Верно, — вздохнула Байю.
Джейлинг поняла, что подруга имела в виду. Было бы здорово… знать наверняка, что хорошо, а что плохо. Только если это знание не грозит превращением в господина Вэя.
Бедняга господин Вэй. Неужели он в самом деле потерял дочь?
— Послушай, — сказала Джейлинг, — мне нужно позвонить. Подожди меня здесь, ладно?
Она чуть прошла по пляжу. Дул сильный ветер, и она повернулась к нему спиной, чтобы загородить мобильный телефон. Так делает человек, который хочет зажечь на ветру спичку.
— Привет, — сказала она в трубку. — Здравствуй, мама, это я. Джейлинг.
Джефф Райман{20}ДНИ ЧУДЕС(Пер. Татьяны Перцевой)
Имя Левеза[76] ей совсем не подходило: она была большой и сильной. Не худенькой и легкой. Большие объемы делали ее похожей одновременно и на женщину, и на мужчину: мощью отличались не только плечи, но и бедра, не говоря уже о массивных грудях.
Зато глаза у нее были прекрасными, круглыми и черными. Она, можно сказать, была склонна к размышлениям: челюсти постоянно двигались, словно сопровождая непрерывный круговорот мыслей в голове. И вид она имела такой, словно вечно прислушивалась к чему-то далекому, отстраненному.
Как большинство крупных людей, Левеза легко смущалась, и тогда грива топорщилась на макушке и вдоль спины. Она могла быть жесткой — и одновременно мягкой и доброй. Мне нравилось беседовать с ней. Слышать ее голос, высокий и нежный, хотя в каждом жесте сквозили порывистость и одиночество.
Но этот голос, особенно когда речь шла об опасности! Если Левеза видела Кота, поджидавшего в траве, ее ржание было внезапным, яростным и неукротимым. Все мы, охваченные паникой, мгновенно разворачивались. Ее крик неизменно достигал цели.
Итак, она была африрадором, одним из наших снайперов, и постоянно вставала на дыбы, чтобы обозреть окрестности. Всегда носила с собой винтовку. Всегда служила мишенью. Моя большая храбрая подруга. Ее ягодицы еще больше отяжелели от постоянного стояния. Она могла целый день ходить на задних ногах, как Предки. А ее шкура! Лучшее, что было в ее внешности! Она была поистине неотразима: блестящая, темно-коричневая. И никаких проблесков рыжины, досадного наследства Предков. Такие же яркие ненасыщенные цвета, как почва бескрайней саванны.
Мы были подругами, тогда, в наши Дни Чудес.
Я расчесывала ее так, что каждая мышца подрагивала от удовольствия. Левеза вольготно поворачивалась под зубьями скребницы. Шкура ее растягивалась, как сливочная тянучка. Мы примеряли серьги, завязывали гривы бантиками или заплетали в длинные косы. Но Левеза никогда не довольствовалась простыми радостями или вещами, которые легко понять и принять.
Даже в молодости, еще до наступления брачного возраста, она выглядела серьезной и какой-то взрослой. Я помню, как совсем маленькой кобылкой она лежала у ног жеребцов, пока те курили трубки, играли в шашки и толковали о том, что сделали бы, знай они, как добыть электричество.
Левеза твердила, что мы могли бы изготовить вращающиеся лезвия, чтобы охлаждать воздух или накачивать воду для полива травы; кипятить воду или получать тепло, чтобы высушивать и хранить лепешки из жвачки. Старики посмеивались, слушая ее фантазии.
Мне это казалось бессмысленной игрой, но Левеза умела играть в нее лучше кого бы то ни было. Потому что видела дальше и глубже своими унаследованными от Предков мозгами. Ее названая сестра Венту любила поддразнивать Левезу:
— Интересно, что ты изобретаешь сейчас?
Мы все знали те вещи, над которыми часто задумывалась Левеза. Я, например, ясно запомнила, как обернуть тонкий пласт металла вокруг стержня и с помощью электричества заставить его вращаться. Но кому это нужно? Я любила бегать. Все мы, жеребята, внезапно пускались галопом по высокой траве, чтобы громовой топот наших копыт отдавался эхом от земли, чтобы в воздух поднимались сладкие запахи трав, чтобы еще и еще раз испытать нашу силу. В наших чреслах горел огонь, и мы жаждали доскакать до солнца. Левеза тем временем оставалась в одиночестве и размышляла.
Когда пришла первая течка, это ужасно ей не понравилось. Молодые жеребцы то и дело набрасывались на нее и растягивали губы, чтобы обнажить огромные белые пластины зубов. Когда мужчины постарше подталкивали ее головами в зад, она брыкалась, а если ее пытались оседлать, просто уходила из-под них. И горе тому бродяге, который вообразил бы, что отсутствие статуса означало, будто Левеза благодарна за любые знаки внимания. Одним ударом она посылала жалкий мешок с гремящими костями в высокую траву. Даже бельчата хватались за бока и хохотали:
— Молодая недотрога снова победила!
Но я знала ее лучше остальных. Отнюдь не отвращение к любви делало мою подругу такой сдержанной и осторожной. Речь шла об изобилии любви, перехлестывавшей через край и куда более необъятной, чем могут себе позволить такие, как мы, ибо мы живем в пампасах, где нас едят наши же кузены.
Любовь пришла к Левезе одной теплой ночью, когда луна казалась лужицей пролитого молока. Она никогда не согласилась бы на поспешное соитие с распаленным мужчиной только потому, что воздух в этот момент был насыщен горячими гормонами. Думаю, все дело в игре молочного света в черных глазах, чуть заметно вздернутой верхней губе и долгой, запутанной беседе о природе этой жизни и ее последствиях.
Мы рождены не для любви. Наша участь — спариться, после чего немного постоять бок о бок, согревая друг друга, а потом забыть.
«Интересно, кто отец вот этого?..»
А вот Левеза помнила. И не смогла забыть. Она никому не называла его имени, хотя почти все знали, кто он. Иногда я замечала, как она поворачивает голову к кругу Великих, и в глазах плещется нежность. Они галопировали по полю, играя в хедбол, или серьезно толковали о смазке для осей. Никто не смотрел в ее сторону, но она так и лучилась любовью, а взгляд был неуклонно устремлен на одного из них.
Как-то ночью Левеза дернула меня за гриву.
— Аква, я скоро рожу, — призналась она с вымученной улыбкой, словно поражалась абсурдности такого события.
— О, Левеза, до чего же чудесно! Почему ты не рассказала мне, как это случилось?
Она удивленно и очень громко фыркнула, так что звук эхом перекатился в воздухе.
— Самым обычным образом, подружка.
— Нет, но… ты знаешь! Я ни с кем тебя не видела!
Левеза внезапно застыла:
— Разумеется, нет.
— Но ты знаешь, кто он?
Ее лицо залило молочным светом.
— Да. О, да.
Как ни странно, Левеза тянулась к Предкам сильнее, чем остальные мои соплеменники, и одновременно была ближе всех к животным. Она словно разрывалась в двух направлениях: земля и звезды. Ночь вокруг нас дымилась бесчисленными соитиями, и меня тоже захватило общее настроение. Тогда я была молодой кобылкой, с широкими бедрами и узкими щиколотками. На ходу я перебирала стебли травы, как струны арфы, и все жеребцы из высшего круга подходили и обнюхивали меня. Я удивлялась самой себе. О, я была доступна всем и каждому! Один за другим, один за другим, один…
Я возвращалась, чувствуя себя начисто вытоптанным пастбищем, а она лежала на земле, всем довольная и готовая приветствовать меня. Я покусывала ее за ухо, которое конвульсивно дергалось, словно отгоняя муху, а потом клала голову на ее ягодицы и засыпала.
— Ты странная, — бормотала я, закрывая глаза. — Но будешь добра к моим детям. Мы устроим прекрасный дом.
Я знала, что она полюбит моих детей, как своих собственных.
В том году засушливый сезон так и не наступил. Правда, немного похолодало, и днем уже не так часто шли дожди, но трава не посерела. Когда мы вставали, на ней переливались капли росы, сверкающей и почти ледяной. По ночам иногда моросило, и недолгий дождик был подобен короткой нежной ласке. На этот раз струи ливня не били по крыше нашего павильона. Я помню опущенные ставни, запах травы и теплое дыхание подруги на моих боках.
— Я тоже беременна, — со смешком объявила я несколько недель спустя, гордая и взволнованная. Что же, я была молода. Тогда мне шел четвертый год. И я чувствовала, как толкается в животе мое дитя.
Мы с Левезой вместе посмеялись.
Морозы по-прежнему не наступали. На траву не садился иней, от которого обычно ноют зубы. Мы ждали резкого похолодания, но оно все не приходило.